Skip to main content

У демократии есть шансы на выживание

Будущие историки, быть может, оценят начало XXI века как эпоху самообмана и иллюзий, во многом подобную началу ХХ века, когда общественное мнение было уверено в незыблемости всеобщего мира, торжестве гуманности и европейских ценностей Просвещения. За этим последовали две мировые войны, революции, сопровождавшиеся гражданскими войнами, тоталитарные порядки и взрывы атомных бомб.

Ранний XXI век отнюдь не характеризуется верой в гуманизм и ценности Просвещения, зато для этой эпохи было до самого недавнего прошлого характерно глубокое убеждение в неизбежности торжества глобального порядка и повсеместного распространения свободного рынка. Даже многочисленные критики этого порядка и противники рыночной стихии в начале 2000-х годов воспринимали происходящее движение как необратимое и неизбежное. Ответом недовольных могли быть лишь красивые утопии и различные планы демократического облагораживания, исправления и «освоения» народами новой глобальной социально-экономической реальности.

Между тем экономический и политический порядок, получивший, с легкой руки журналистов, название «глобализации», находился в кризисе, начиная с 1998 года, когда финансовые потрясения в Азии, России и Латинской Америке показали шаткость возводимого здания. Тем не менее целое десятилетие эта система успешно балансировала на грани краха, создавая ощущение, будто так может продолжаться бесконечно. Когда же в итоге крах наступил, обнаружилось, что политика отсрочек и частичных корректировок лишь усугубила проблемы. Кризис обернулся катастрофой.

На фоне распадающегося на глазах мирового экономического порядка вопрос о демократии должен быть переформулирован. Речь идет не о том, как дополнить глобальную экономику глобальной демократией, а о том, есть ли у нас шанс на сохранение демократических институтов в ближайшей перспективе, и как должны преобразиться эти демократические институты, чтобы иметь шанс на выживание. Мы можем сколько угодно успокаивать себя рассуждениями о том, что кризис глобализации как определенной модели капитализма, основанной на неолиберальных институтах и принципах, не только не означает конца дискуссии о демократическом преобразовании на планетарном уровне, но, напротив, делает эту дискуссию более актуальной. Увы, в действительности, всё обстоит несколько иначе. Мы просто не можем отделить постановку вопроса о демократии от экономической и социальной реальности, от тех условий, в которых демократические институты функционируют и от тех коллективных интересов, которые через эти институты реализуются (либо, что случается всё чаще, не реализуются).

Социальное государство (Sozialstaat, Welfare State) подвергается постепенному, но систематическому демонтажу. Этот процесс наталкивается на массовое сопротивление, периодически притормаживается и в отдельных странах, временами даже обращается вспять, но на глобальном уровне неуклонно пробивает себе дорогу. Происходящее дерегулирование освобождает крупные концерны от контроля государства, что означает их абсолютную неподотчетность не только по отношению к чиновникам, но и по отношению к гражданам.

Вопросы, которые раньше считались социально-политическими и подлежащими обсуждению в представительных органах власти становятся, по мере развития приватизации, сферой «чистой экономики» и полностью выводятся из компетенции народных представителей. То, что раньше можно было решить голосованием, теперь отдано на волю «невидимой руке рынка». На практике, разумеется, решения принимаются не «невидимой рукой», а по-прежнему вполне конкретными людьми, заседающими в правлениях крупных компаний, но теперь уже освобожденных от какой-либо ответственности по отношению к гражданам. По существу мы видим сохранение бюрократической вертикали контроля и власти, но теперь уже лишенной большей части демократических элементов. Государственное планирование и регулирование сменяется частным.

Капитал многих глобальных корпораций сегодня сопоставим с национальным достоянием не только маленьких постколониальных государств, но и с валовым внутренним доходом многих европейских стран. Это делает подобные компании автономными игроками мирового рынка, способными чувствовать известную степень свободы по отношению к любой точке приложения своих усилий. То, что происходит с местным населением и даже местными рынками, является для них в значительной мере второстепенным, преходящим фактором, тактической мелочью на фоне глобальной стратегии. Другое дело, что разрастание подобных организаций монстров порождает сложную бюрократическую иерархию, чреватую конфликтом интересов уже внутри их собственной структуры (в том числе межнациональные противоречия перемещаются внутрь транснациональных компаний).

Впрочем, новый институциональный порядок, ставящий транснациональные компании над законом и выше закона, сложился не сам собой, а стал результатом вполне осознанной и последовательной работы, проводившейся буржуазной политической элитой на уровне национальных государств. Реванш правящих элит по отношению к массам, которые добились чрезмерных – с точки зрения верхов – уступок происходил постепенно и принимал форму дерегулирования, отмены контроля над капиталом и интернационализации принятия решений. Последнее означало, что наиболее важные решения должны приниматься на уровнях, куда не могут дотянуться подконтрольные населению государственные институты и гражданское общество.

Это отнюдь не означает, будто политические и бюрократические элиты оказываются отстранены от принятия решений. Но они участвуют в этом процессе за счет неформального взаимодействия с элитами корпоративными, на новых «наднациональных» площадках, где сами они оказываются за пределами гражданского контроля и отчетности. В качестве институциональных и технических площадок для принятия формальных, публичных решений (если таковые вообще требовались) выступили международные финансовые институты – Мировой Банк и Международный Валютный Фонд, а затем и Всемирная торговая организация.

Таким образом, государство само, совершенно добровольно уступало всё большую часть своих суверенных прав транснациональному капиталу, а при этом правящие политические элиты не только не становились слабее или менее влиятельны, но напротив укрепляли свои позиции. Парадокс начала XXI века может быть сформулирован словами: слабые государства – сильные правительства. Власть, как система принуждения меньшинства по отношению к большинству никто не собирался отменять или ослаблять.

Демонтаж механизмов гражданского участия, вопреки представлениям традиционной политической науки, не сопровождается сегодня подавлением личных свобод, установлением цензуры, ограничением права на передвижение или индивидуальными репрессиями. Связь между свободой и демократией, считавшаяся самоочевидной для мыслителей XVIII и XIX веков, сегодня разорвана. Общество развивается в условиях свободы, но при отмирающей демократии.

Положение дел, сложившееся в области демократии к началу XXI века, очень хорошо может быть характеризовано термином Кристофера Лэша «восстание элит». Понятно, что такое положение дел не могло не спровоцировать ответной реакции со стороны сил, отстаивающих гражданскую и демократическую традицию, ценности Просвещения. В противовес «восстанию элит» с конца 1990-х годов формируется широкая коалиция левых и прогрессивных течений, получившая от прессы презрительное прозвище «антиглобалистов». Это движение организационно оформилось в рамках Всемирного социального форума, а позднее — Европейского социального форума и аналогичных форумов национального и регионального уровней.

Несмотря на негативное отношение средств массовой информации, неравенство возможностей и деморализацию значительной части масс, эта коалиция на протяжении 2000-х годов смогла добиться серьезных успехов, принудив элиты отказаться от своих планов или отступить по целому ряду направлений (можно опять вспомнить референдумы в Западной Европе, срыв планов по развитию ВТО и т.д.). Однако все эти выступления носили исключительно оборонительный характер.

Кризис представительной демократии на местах воспринимается теоретиками глобальной демократии как результат «недостроенности» демократических институтов до глобального уровня. Отсюда логически вытекает призыв призыв «достроить» демократические институты «вверх» – на уровень Евросоюза, на уровень мирового сообщества и т.д. Дальнейшее развитие подобных концепций упирается сразу в два практические препятствия. Элиты, контролирующие международные и национальные политические и экономические институты не заинтересованы в демократизации, а массы, занятые в лучшем случае отстаивании своих гражданских прав на местах, не имеют механизмов для того, чтобы навязать элитам подобные демократические механизмы глобального уровня.

Альтернативой масштабных проектов глобального политического представительства, мировых ассамблей и наднациональных парламентов часто выступают концепции «демократии участия», опирающиеся на локальный опыт. Исходной точкой для широкого распространения идей и моделей «партисипативной демократии» стала работа муниципалитета бразильского города Порту-Алегри во второй половине 1990-х годов. Основной новацией жителей Порту-Алегри, привлекшей внимание по всей стране, а потом и во всем мире, стал «партисипативный бюджет», который разрабатывался самими горожанами, начиная с низового уровня. Получив представление о том, сколько денег поступает в городскую казну, и сколько из них может быть использовано на решение практических социальных проблем отдельных районов, жители на собственных собраниях обсуждали возможные варианты расходования средств, спорили между собой, согласовывали бюджетные статьи и, в конечном счете, утверждали ряд статей городского бюджета на общей конференции. Депутатам городского собрания не оставалось ничего иного, кроме как вотировать эти решения граждан.

Принципы партисипативного бюджета активно изучались как радикальными экспертами, видевшими в них шанс на возрождение демократии, так и официальными структурами Европейского Союза и международными финансовыми институтами. В конце 2000-х годов возможность широкого применения этой методики обсуждалась в Великобритании, а представители Мирового Банка пропагандировали её в Африке. Уже само по себе активное восприятие подобной модели структурами, весьма далекими от гражданского общества, должно было бы насторожить энтузиастов бразильского эксперимента.

В рамках существующей экономической реальности никаких перспектив развития демократии просто нет, а любые демократические проекты остаются красивыми утопиями, которые заведомо не будут работать. Другой вопрос, что нынешний экономический и социальный порядок не только не вечен, но уже несет в себе все признаки надвигающегося разрушения. В последние месяцы мы уже можем это разрушение не только прогнозировать, но и наблюдать. Проблема лишь в том, что разрушение этого порядка будет происходить значительно быстрее, нежели формирование каких-либо демократических альтернатив снизу. Однако это отнюдь не значит, будто борьба за сохранение гражданских свобод и гуманистические идеалы Просвещения заведомо обречена.

В середине 1990-х годов немецкий философ Эльмар Альтфатер (Elmar Altvater) заявил, что глобальному господству капитала должно быть противопоставлено глобальное гражданское общество. Уже к концу десятилетия это представление материализовалось в виде интернациональных сетей неправительственных организаций, которые к началу 2000-х годов смогли институционализировать свою координацию через Всемирный социальный форум, который был вскоре дополнен Европейским социальным форумом, другими континентальными и межнациональными структурами.

К середине 2000-х годов глобальное гражданское общество было уже реальностью. Однако возникает вопрос, насколько оно было способно выступить в роли реальной или хотя бы потенциальной альтернативы существующему порядку. И, что ещё важнее, насколько эта альтернатива являлась демократической и радикальной.

В отличие от массовых народных организаций начала ХХ века, неправительственные организации конца столетия опирались на весьма узкую социальную и членскую базу, представляя собой скорее сообщества профессионалов, нежели объединения активистов или собрания заинтересованных граждан. В силу этого, а также в результате изменившейся социальной ситуации, НПО оказались зависимы от внешнего финансирования.

Между тем финансовая зависимость НПО оказалась далеко не главной и не самой серьезной проблемой, ограничивающей их свободу. Куда большей проблемой является малочисленность их состава, узкая специализация и слабая связь с окружающим обществом. Наиболее радикальные и влиятельные НПО пытаются найти выход в том, что с одной стороны укрепляют свою легитимность в массах, работая с социальными движениями, а с другой стороны выстраивают отношения с традиционными политическими «игроками» — партиями, правительственными учреждениями и профсоюзами.

Увы, подобная практика делает НПО чем угодно, только не легитимными представителями общества как такового. Аккумулируя значительный интеллектуальный и организационный потенциал, они в лучшем случае оказываются современным деполитизированным эквивалентом ленинской авангардной партии, только с менее жесткой идеологической дисциплиной. В некоторых случаях, сознавая это, левые НПО сами стараются выступать инициаторами создания новых политических партий, но по большей части без значительного успеха.

Ограниченность проекта глобального гражданского общества состоит в первую очередь в самой его глобальности. Для работы на подобном уровне требуются профессиональные и компетентные структуры, но выращивание подобных структур снизу требует времени. К тому же международная работа массовых движений сопряжена с проблемами контроля и бюрократизации (как хорошо видно на примере профсоюзов).

К 2007—2008 годах рассуждения о кризисе Всемирного и Европейского социальных форумов превратились в общее место, их бюрократизация и отрыв от массовых движений сделались притчей во язытцех, а каждое крупное международное собрание завершалось более или менее открытым конфликтом. Хуже того, форумы глобального гражданского общества продемонстрировали полную неспособность стать центрами принятия практических решений, а попытки их элиты инициировать практические кампании сопровождались обвинениями в авторитаризме и манипулировании.

Гражданское общество сильно не само по себе, а лишь постольку, поскольку оно само является выразителем и организационным оформлением общества массового, социальных и классовых интересов. Выразителем кого и чего является глобальное гражданское общество остается открытым вопросом. Массовое общество организуется и функционирует пока ещё только на национальном и локальном уровне, несмотря на существование новых транснациональных профессиональных и социальных слоев, которые являются питательной почвой для появления транснациональных движений (например, за права мигрантов).

Глобальное гражданское общество оказалось силой, способной привлечь внимание к целому ряду проблем и продемонстрировать, что недовольство политикой элит носит интернациональный характер. Но стать политической альтернативой глобальному мировому порядку оно оказалось не в состоянии, да и не слишком стремилось к этому.

Кризис мирового экономического порядка, разразившийся в 2008 году, показал, что именно национальное государство оказывается единственно возможной и необходимой основой для восстановления экономики, обрушивающейся вследствие многолетнего своекорыстия корпоративных элит и попустительства бюрократии. Никакого другого института для этой цели капиталистическое общество не выработало и не выработает, ибо инструментов, находящихся в руках традиционного национального государства для решения этой задачи вполне достаточно. В крайнем случае, подобные задачи могут решаться за счет сотрудничества ряда суверенных государств на региональном и глобальном уровне.

Однако встает вопрос о том, каким будет это государство, но основе каких принципов и в чьих интересах оно будет осуществлять свое вмешательство и как подобная практика повлияет на его эволюцию. Опыт Великой Депрессии показал, что ответом на кризис рынка может быть как либеральный прогрессизм «нового курса» Ф.Д. Рузвельта, так и политика Народного Фронта или, напротив, фашистский тоталитаризм.

Кризис начала XXI века грозит оказаться не менее масштабным, продолжительным и острым, нежели Великая Депрессия 1929-32 годов. Хуже того, глобальный финансовый кризис 2008 года уже превзошел показатели биржевого краха 1929 года, точно так же как спасительные меры по огосударствлению финансовых институтов, предпринятые правительствами по всему миру — от России до США — оказались беспрецедентными. Эти меры, однако, показали не только значение и необходимость государственного вмешательства, но и полное отсутствие механизмов гражданского контроля за действиями государства. В сложившихся обстоятельствах огосударствление экономики служит ровно тем же целям и интересам, что прежде — разгосударствление. Иными словами, речь идет о спасении корпоративных элит за счет общества. На сей раз спасать их приходится от самих себя, точнее — от результатов собственной деятельности, но социальная сущность политики от этого не меняется. Принцип, согласно которому убытки социализируются, а прибыли приватизируются, остается в силе, независимо от направления правительственного вмешательства.

Ключевым вопросом для будущего демократии является социальная (в широком смысле — классовая) природа власти. Разумеется, государство эволюционирует вместе с обществом, и сегодня мы имеем дело с меняющимися и разлагающимися классами, которые весьма отличаются от тех, что описаны в работах Карла Маркса и Макса Вебера. Тем не менее связь между политической практикой и остается столь же неразрывной, как и во времена великих социологов XIX и XX века. Стремление государственной власти представить себя исключительно технической структурой, осуществляющей «объективно необходимые» меры в рамках «узкого коридора возможностей», представляет собой не более чем способ свести к минимуму публичное обсуждение своих действий и скрыть подлинные социальные интересы, во имя которых принимаются соответствующие решения.

Точно так же демагогическим и откровенно лживым был тезис о снижающейся роли государства в условиях глобализации. Он использовался исключительно для того, чтобы прикрыть политику ликвидации социальных прав трудящихся, проводившийся правительствами, а также их активное вмешательство во все аспекты экономической и общественной жизни на стороне финансового капитала и транснациональных корпораций. В условиях глобального экономического кризиса, разразившегося в 2008 году, это вмешательство государства стало ещё более откровенным и масштабным. Кризис в очередной раз показал, что роль государства в изменившемся мире никоим образом не сокращается, а напротив имеет тенденцию увеличиваться, однако не в демократических, а в авторитарных формах. Именно национальные государственные структуры принимают все важнейшие решения, определяющие развитие глобальной экономики и направленные на преодоление кризиса. В свою очередь кризис воспринимается как своего рода дополнительный, чрезвычайный мандат, позволяющий властям всех ведущих стран действовать без оглядки на общество. С другой стороны, неспособность властей справиться с кризисом и их откровенное стремление проводить антикризисную политику исключительно в интересах капитала, порождает новую волну сопротивления и ведет, в конечном счете, к делегитимации власти.

Новая демократия родится именно на национальном, а не на глобальном уровне, и родится она из борьбы за экономическую политику государства. Разумеется, вопрос о структурах власти остается открытым: изменение социальной природы власти не может происходить в отрыве от её институциональной трансформации. Но принципиальным, решающим является именно вопрос о том, какие социальные интересы будут влиять на принимаемые решения, в каких формах сами трудящиеся низы общества смогут объединиться, организоваться и консолидироваться для совместного и эффективного давления на власть (и, впоследствии — для борьбы за власть).

Авторитарное господство капитала, ставшее нормой экономической и политической жизни на рубеже ХХ и XXI веков, привело к эрозии демократических институтов, сведя их функционирование к серии процедурных формальностей, почти лишенных реального содержания. Однако эта же авторитарно-бюрократическая система, подчиненная исключительно эгоизму элит и потребностям безудержного накопления капитала, не сдерживаемая никаким реальным контролем, игнорирующая недовольство и протест управляемых, закономерно привела мир к очередной экономической и социальной катастрофе.

Глобальный капитализм столкнулся с кризисом, который не может быть описан исключительно в терминах хозяйства и управления, поскольку под вопросом оказалась вся сложившаяся модель общества с её ценностями, правилами и идеологией. Соответственно, мировая система сталкивается с очередной революционной ситуацией, полностью соответствующей описанию В.И. Ленина. Верхи не могут управлять по-старому, низы не хотят жить по старому. Другое дело, что это противоречие не будет поставлено и разрешено всюду сразу и одновременно и степень его остроты оказывается совершенно разной в разных обществах. Соответственно, процесс общественных преобразований займет длительное время, охватывая одну страну за другой, то наступая, то отступая, останавливаясь и вновь рывком двигаясь вперед.

Торжество демократии и свободы совершенно не гарантировано, более того, оно в высшей степени проблематично. Формула Розы Люксембург «социализм или варварство» приобретает в наши дни зловещую актуальность, особенно на фоне позорной деморализации сторонников социализма и, в более широком смысле, левого движения. Однако, если даже будущее свободы остается под большим вопросом, у нас остается достаточно оснований, чтобы верить в него и не терять надежду. Перспективы демократии спорны, туманны, но они есть.

Борис Кагарлицкий

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » История XXI века » У демократии есть шансы на выживание