Skip to main content

Эволюция ВЛКСМ (Комсомола) в годы Перестройки (1985—1991 Годы)

В.И. Мироненко

Ведущий научный сотрудник Учреждения Российской академии наук Институт Европы РАН, руководитель Центра украинских исследований, главный редактор журнала «Современная Европа»; в 1986—1990 гг. – первый секретарь ЦК ВЛКСМ, кандидат исторических наук

Перемены в ВЛКСМ в годы «перестройки» — тема малоисследованная. Тех, кого она интересует, я, увы, могу отослать только к своему собственному исследованию (1) . Между тем, на мой взгляд, в историческом и международном политическом контекстах эта тема представляет большой интерес, поскольку речь идет об уникальной в своем роде, самой массовой молодежной организации в истории. По численности — более сорока миллионов человек на начало «перестройки» — она уступала только комсомолу Китая. Но и он никогда не достигал такого числа членов пропорционально — по отношению к общему числу молодых людей соответствующего возраста.
Но прежде чем перейти к этой теме, видимо, имеет смысл высказать несколько общих суждений о «перестройке» вообще и ее изучении в частности как непосредственному участнику тех событий.

* * *

Трудно найти в новейшей истории тему, на которую было бы наговорено так много и сказано так мало, как «перестройка». В России и новых независимых государствах, кроме, пожалуй, Михаила Горбачева и, увы, уже ушедшего от нас Александра Яковлева и, конечно, созданных ими фондов («Горбачев — Фонд» и Фонд «Демократия») мало кто обращается к систематическому исследованию этой темы. По причинам, понимание которых, само по себе, может пролить много света на постсоветскую эволюцию этих государств, изучение «перестройки» — не самая поощряемая в них тема научных исследований.

Среди зарубежных исследователей я бы выделил Стивена Коэна. Он предпринял одну из немногих добросовестных, на мой взгляд, попыток докопаться до истинных мотивов и результатов «перестройки» (2) , погребенных под толстым слоем политической конъюнктуры и, простите, интеллектуального мусора. Главный вывод, который делает С. Коен на основании анализа основных параметров СССР-1985 и СССР-1991, состоит в том, что это — две разные страны. Одна находилась в конце своего пути, а вторая — в начале. Реформы шли, страна менялась, говорить же о результатах очень сложно, поскольку они не были завершены. Не может не удивлять продолжающаяся дискуссия о том, был ли план «перестройки» у ее инициаторов. Известно, что любой архитектор отличается от самой хорошей пчелы тем, что у первого в отличие от второй всегда в голове есть план.

Кроме того, почему бы не спросить об этом самого «архитектора» — М. Горбачева. Впрочем, он неоднократно высказывался по этому поводу. Конечно, его представления о целях «перестройки», в которые к тому же существенные коррективы вносило время и ход реформ, кому-то могут сегодня казаться слишком общими, недостаточно радикальными или даже ошибочными. Но, во-первых, следует придерживаться принципа историзма, а во-вторых, даже с нашей сегодняшней точки зрения судить о реформаторах нужно по тому, что нового они внесли по сравнению с предшествовавшим им временем, а не по нашим сегодняшним представлениям о том, что им следовало думать и делать. Можно ли было сохранить Союз в том или ином виде, провести реформы с удержанием позитивного содержания, которое, несомненно, было? На мой взгляд, да, можно было. О том, что историческая альтернатива на рубеже 80-х и 90-х была, говорят многие, в том числе и люди, которых трудно заподозрить в симпатиях к СССР, М. Горбачеву и «перестройке».

Так, например, за несколько дней до всеукраинского референдума 1 декабря 1991 года, Збигнев Бжезинский писал: «Настало время для переориентации политики США. Маастрихт и Киев бросают нам вызов в определении достойных подобающих целей американской политики (подчеркнуто мной – В.М.) в Европе. Следует прямо заявить в этой связи: федеративное Европейское сообщество и Лига суверенных государств — вместо бывшего Советского Союза» (3) . Впоследствии, правда, Бжезинский несколько скорректировал свои подходы в духе политкорректности по отношению к «победителям» в «холодной войне», и к тем в России и других новых независимых государствах Восточной Европы и Центральной Азии, кто выбрал другую альтернативу. Что ж, историю, как известно, пишут победители. Понимание того, чем была перестройка, а также того, что она пока не окончена, что на огромных пространствах от Прибалтики до Тихого океана продолжаются процессы, берущие свое начало в «перестройке» и от которых ни в какой гавани и не под каким щитом не укрыться, присутствует и в России, и в самых благополучных бывших союзных республиках СССР.

* * *

Мне жаль возможностей, которых мы все лишились с распадом СССР. И дело даже не в том, что был денонсирован союзный договор 1922 года. Вечных договоров не бывает. А в том, что во всех новых независимых государствах, за исключением Латвии, Литвы, Эстонии и, возможно в какой-то мере, Беларуси и Украины, где «перестройка» продолжается, произошла подмена действительно демократических реформ («реформы для всех») их весьма убогой и примитивной имитацией («реформы для немногих»). Ощущая и свою ответственность за это, скажу лишь, что наше внимание в последний год существования СССР было так сильно приковано к «монтаньярам» с дрожащими руками, что мы проглядели «термидорианцев». Глубоким заблуждением, если не сознательным обманом, политической технологией является широко распространенная, в том числе и в научных кругах, точка зрения, что Б. Ельцин углубил демократические реформы, сделал то, на что не решался М. Горбачев.

Могу свидетельствовать, что он, как и его соратники, с которыми мне неоднократно пришлось обсуждать эти вопросы, — А. Яковлев, А. Вольский, Н. Бикенин, В. Медведев, Г. Шахназаров, В. Загладин и другие — никогда не соглашались с теми средствами, которыми Б. Ельцин и его команда пытались достичь целей, начертанных на знаменах «перестройки» и поддержанных обществом. И, тем более, никогда не признавали объективно достигнутых таким способом экономических и общественно-политических результатов, соответствующими тем целям. Результат этот, увы, ближе всего к мрачному пророчеству Л. Троцкого, сделанному им незадолго до его гибели, о том, что партийно-государственная номенклатура будет до последнего держаться за Сталина, а затем захочет сделать свое доминирующее положение в обществе независящим от его преемника и от самой партии посредством присвоения средств производства, т.е. посредством адресной приватизации.

Мы уже никогда не узнаем, чем могла завершится «перестройка», если бы она была продолжена. Но даже само утверждение о том, что разрушение СССР, путь, по которому пошли Россия и другие новые независимые государства после Беловежских соглашений, был безальтернативным, само по себе лучшее свидетельство того, что это было отрицанием сущности «перестройки» при сохранении некоторых ее целей, расставленных, впрочем, совершенно в ином порядке, с совершенно другими политическими приоритетами. Неприемлемым является и то, что люди, которые сделали тогда свой выбор, предпочитают говорить только о его позитивных результатах, которые, конечно, есть. А все издержки, все те социальные и экономические патологии, которые тоже являются результатом этого выбора, относить на счет «перестройки» и М. Горбачева.

Таким образом, завершая с общим контекстом «перестройки» — внутренним и международным — я бы описал его как процесс Российской революции, а «перестройку» — как вначале интуитивной, а затем все более и более осознанной попытки выхода из иллюзорной парадигмы альтернативной модернизации через тотальную социальную мобилизацию, тоталитаризм, если угодно, и крайний, доведенный до абсурда этатизм. Эта концепция, сконструированная в России под влиянием Первой мировой войны, задумывалась как антитеза «догоняющего развития», а стала единственным в своем роде самореализовавшимся софизмом — Ахиллес так и не догнал черепаху.

* * *

Кризис мобилизационной общественной модели, выросшей из российской специфики и представлений о Российской революции как социальной, «перманентной», мировой и т.п., имел и молодежное измерение. Как известно, «перестройка» была далеко не первой попыткой выхода из исторического тупика. Отсчет свидетельств понимания ограниченных возможностей мобилизационной модели и ее очевидных социальных патологий можно начинать от НЭПа и внутрипартийных оппозиций в РКП(б) – ВКП(б) в 20-е и 30-е годы. Затем была война, а уже в начале 50-х годов дала о себе знать исчерпанность экстенсивных способов обеспечения экономического роста, внутренних возможностей мобилизационного развития. Эта проблема напоминала о себе в 60-е годы (А. Косыгин).

В 70-е открытие и освоение новых гигантских месторождений нефти и газа в Сибири и высокие цены на энергоносители позволили о ней на какое-то время забыть и расслабиться. Но уже в середине 80-х годов она напомнила о себе и обострилась в силу хорошо известных причин — внутренних и внешних. Все предыдущие попытки реформирования в СССР — а их было несколько — были остановлены. Молодежь не участвовала ни в одной из них. Это, согласитесь, странно. Именно молодежь чаще всего выступает главной движущей силой революции и модернизации. У советской молодежи для этого был более чем очевидный мотив — ко времени «перестройки» именно молодежь превратилась в главный мобилизационный ресурс. До середины 50-х годов им было крестьянство. Но его истощенность заставила искать новый, и начавшееся в 1954 году освоение целинных и залежных земель подсказало где он мог быть найден.

Примерно с этого времени им становится молодежь, и, этого невозможно отрицать, комсомол стал главным механизмом ее мобилизации, «приводным ремнем партии». Дальше — больше: «с начала «крутого поворота к участию в хозяйственном строительстве», объявленного XIII съездом ВЛКСМ в 1958 году, комсомол прошел путь от шефства над отдельными стройками к шефству над развитием отдельных отраслей народного хозяйства» (4) . Затем — над целыми регионами: Восточная и Западная Сибирь, Нечерноземье и т.п. Нерациональное, затратное использование главного возобновляемого ресурса – молодежи, о чем было заявлено уже на ХХ съезде ВЛКСМ в 1987 г., было свидетельством социальной патологии т.н. «реального социализма».

Сумев вырастить здоровое, образованное, готовое к социальному служению поколение молодых людей, система не нашла ему лучшего применения, чем бросить его в остывающий котел экстенсивной экономики. Что было еще хуже, создалась ситуация мнимого политического цугцванга: с одной стороны, «благодаря» отзывчивости молодежи и мобилизационным способностям комсомола отодвигалось на неопределенный срок реформирование системы управления хозяйством и обществом, а с другой стороны, уменьшались шансы на успех такого реформирования в будущем. Чуть ли не единственным предназначением уникальной по возможностям молодежной организации, становилось сохранение тех общественно-политических условий, в которых эти возможности не могли быть использованы.

Системе, боровшейся за свое выживание, нужны были бездумные исполнители, а не активные участники реальных демократических преобразований. Молодежь и комсомол от этой малопривлекательной для них роли отказались. С этого момента комсомол был предоставлен сам себе. Но комсомол оставался слишком значимым институтом, чтобы реформы в нем можно было провести независимо от реформирования всего общества, частью которого он являлся. Молодежное измерение «перестройки» не сводится к комсомолу, но лучше всего просматривается в его эволюции — событиях, которые почти полностью укладываются в короткий временной промежуток — между ХХ (апрель 1987 г.) и XXI (апрель 1990 г.) съездами ВЛКСМ.

Как и в «большой перестройке» в «перестройке малой» внутри комсомола понимание эволюционных императивов пришло не сразу. Оно формировалось через преодоление стереотипов, методом проб и ошибок. В 1987 г. на ХХ съезде ВЛКСМ нам казалось, что мы делаем открытия, говорим невероятные вещи, предлагаем революционные решения. Кстати, это было последнее событие в жизни комсомола, которое привлекло общественное внимание, последний случай, когда партийное и государственное руководство СССР и союзных республик снизошло до молодежных проблем. Но и в тех условиях ЦК ВЛКСМ смог провести ряд серьезных государственных решений: создание системы НТТМ, молодежных центров, разработка основ молодежной политики, создание Государственного комитета по делам молодежи, принятие Закона о молодежи (5) и др.

Но в целом представление о ВЛКСМ осталось старым, привычным, и, может быть, именно в этом был самый большой просчет плана реформирования комсомола. План же этот, в самых общих чертах, заключался в том, чтобы перейти от мобилизационной модели — «приводного ремня партии» к модели корректирующей, нивелирующей, насколько это возможно, естественные различия в стартовых возможностях, которые, как мы предполагали уже тогда, с переходом к рыночной экономике многократно возрастут. В помянутом мной исследовании я попытался доказать и показать на конкретных фактах истории комсомола в 1985 – 1990 годах, что реформа молодежного движения предшествовала реформам в обществе и опережала их на несколько лет.

То, что заметил С. Коен относительно всего Советского Союза, произошло и в ВЛКСМ. Ко времени проведения XXI съезда ВЛКСМ в апреле 1990 года, комсомол был подготовлен к тому, чтобы радикально изменить себя и свою роль в обществе, направить все свои колоссальные материальные и финансовые ресурсы на создание максимально благоприятных и относительно равных возможностей для самореализации каждого молодого человека. К своему удивлению, именно в этот момент мы поняли, что в этом своем новом облике и новой сущности комсомол не нужен был и даже мешал обеим боровшимся тогда силам. Назовем их условно номенклатурой первого союзного уровня и номенклатурой второго республиканского уровня. Те же немногие люди из внепартийной демократической оппозиции, кто понимал суть происходящего и искренне стремился к реформам в интересах большинства, нам не поверили, не заметили происходивших в комсомоле перемен, не рассмотрели в нем союзника. Это была наша ошибка и их, потому что «цена вопроса» была очень велика — 35 миллионов молодых людей, полных сил и заинтересованных в либерализации хозяйственной и общественно-политической жизни.

* * *

В условиях того времени большое значение имела способность комитетов комсомола, комсомольских работников исходить в своей деятельности не столько из партийной, часто очень общей установки, сколько из реальных потребностей и интересов молодежи. Это была «нить Ариадны», которая одна только и могла вывести нашу организацию из «кносского лабиринта» внутриноменклатурной борьбы, в которую, увы, постепенно сваливалась «перестройка». Несколько неожиданно для нас именно это стало одним из главных препятствий осуществлению наших планов. ЦК компартий союзных республик, опасаясь неадекватной реакции ЦК КПСС, нередко использовали соответствующие комитеты комсомола как «пробный шар» для проверки этой возможной реакции союзного центра.

В процессе демократизации внутренней структуры ВЛКСМ встал и вопрос о расширении прав ЦК ЛКСМ союзных республик. Они оказались под давлением сразу с нескольких направлений. Внутри — члены ВЛКСМ хотели либерализации внутрисоюзной жизни, расширения степеней своей свободы. Первичные организации и местные комитеты комсомола требовали расширения своих прав. Так называемые «неформальное движение», детально исследуемое А. Шубиным (6) , захлестывало их разнообразными местными инициативами. И, наконец, набиравшие силу национальные движения видели в них препятствие для пробуждения национального самосознания молодежи. Повели они себя в этой сложной для них ситуации по-разному.

Наиболее радикальную позицию занял с весны 1989 г. ЦК ЛКСМ Литвы и его первый секретарь Альфонсас Мацайтис. В начале июня 1989 г. должен был состояться XXI съезд комсомола Литвы, и уже при подготовке к нему стало ясно, что речь на нем пойдет о полном отделении ЛКСМ Литвы. 21 мая 1989 года в ЦК ВЛКСМ состоялось совещание по этому вопросу. Мацайтис заявил, что в 1939 году произошло уничтожение комсомола Литвы, потеря им самостоятельности, которую нужно восстановить. За это высказались все прошедшие в республике конференции. Есть предложения по изменению названия организации. Просить о выходе из ВЛКСМ, — сказал Мацайтис, — комсомол Литвы не намерен (7) .

Последнее, конечно, было сказано для успокоения ЦК ВЛКСМ. С первого взгляда было ясно, что вся эта концепция есть последовательное выражение доминировавшего в республике стремления к государственной самостоятельности. ЦК ВЛКСМ не мог решить этот вопрос в принципе, поскольку его разрешение — так или иначе — зависело от общей направленности реформ, на которое комсомол имел слабое влияние. Если Советский Союз себя исчерпал и должен быть распущен, можно было бы и нужно было бы согласиться с литовскими комсомольцами. Но мы так не считали. Большинство в комсомоле на то время намерено было продолжать реформировать единую организацию в одной стране.

Кроме того, решение таких вопросов полностью находилось в компетенция съезда комсомола, а не его Центрального Комитета. Первому секретарю ЦК ЛКСМ Литвы было заявлено, что сказанное им — не приглашение к дискуссии, а ультиматум. Дверь должна оставаться открытой. Избежать кризиса можно только одним способом – вопросы устройства ВЛКСМ решать всем вместе на съезде комсомола (8) . 2-3 июня 1989 года в Вильнюсе состоялся XXI съезд ЛКСМ Литвы. Он принял именно те решения, о которых говорил на совещании в ЦК ВЛКСМ А. Мацайтис. 27 июня на заседании бюро ЦК ВЛКСМ была заслушана информация об итогах XXI съезда комсомола Литвы. Бюро поддержало точку зрения первого секретаря ЦК ВЛКСМ, сформулированную на совещании 21 апреля и доведенную им до сведения делегатов съезда ЛКСМ Литвы в выступлении на нем (9) .

Однако решения съезда литовского комсомола, как бы мы к ним тогда не относились, объективно ускорили процесс реформирования комсомола. 27- 28 октября 1989 г. IX пленум ЦК ВЛКСМ принял решение о созыве внеочередного XXI съезда ВЛКСМ, предложил новые принципы формирования центральных органов ВЛКСМ, проект нового Устава ВЛКСМ, проект Программы ВЛКСМ (10) . 29 октября 1989 г. в день рождения комсомола в Комсомольской правде было опубликовано Программное заявление ЦК ВЛКСМ к XXI съезду комсомола (11) .

То есть, процесс преобразований структуры и целей деятельности комсомола значительно ускорился, но приобрел несколько иное, чем предполагалось, направление. В ответ на решения съезда ЛКСМ Литвы и схожую во многих случаях позицию ряда других ЦК комсомола союзных республик в комсомольских организациях РСФСР стали раздаваться требования образования комсомола России. Если именно в этом состоял замысел литовских комсомольцев, поддержанных, как утверждал А. Мацайтис, ЦК Компартии Литвы и его первым секретарем Альгирдасом Бразаускасом, то он вполне удался.

Подтолкнув комитеты комсомола в Российской Федерации, которые в отличие от союзных республик формально не имели своего ЦК, к выделению внутри союза, удалось поставить под большой вопрос всю концепцию переустройства организации. Не трудно заметить, что процессы в «большой политике» в СССР развивались по очень похожему сценарию. ЦК ВЛКСМ пытался обратить на это внимание ЦК КПСС. В самом конце 1989 года, 26 декабря состоялся пленум ЦК КПСС. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ выступил на нем в ответ на критику в адрес ЦК ВЛКСМ, в первую очередь по вопросу о «литовском комсомоле».

Это выступление было настолько необычным для устоявшегося жанра выступлений комсомольских лидеров на партийных съездах и пленумах ЦК КПСС, что заслуживает быть частично процитированным. Было сказано о том, что «не удалось предотвратить решения XXI съезда ЛКСМ Литвы, преодолеть центробежные тенденции в ВЛКСМ». Но это не исключительно «комсомольская» проблема и даже не комсомольская инициатива. За всем этим просматривается позиция республиканских партийных организаций. «То, что происходит на пленуме ЦК КПСС вчера и сегодня, происходило на VIII и IX пленумах ЦК ВЛКСМ... Почему мы колебались? Потому что считали любое решение, ведущее к расколу организации по национальному признаку, плохим решением, и использовали все возможности чтобы не допустить этого. А также потому, что понимали: в новых условиях та жестко централизованная бюрократическая структура, которую мы еще недавно считали и некоторые еще и сейчас считают нормальной для ВЛКСМ, уже не принимается молодежью... Выход из положения — не в возврате к старому, а в решительном, смелом продвижении вперед... Мы начали эти процессы..., и если мы повернем назад или будем топтаться на месте, мы потеряем молодежь, потеряем ее доверие, а значит потеряем все, что удалось с таким трудом сделать за годы перестройки. Я не хотел бы, чтобы на этот счет оставались какие-либо иллюзии» (12) .

Это выступление вызвало бурную реакцию у членов ЦК КПСС. Из зала раздавались реплики: «Не надо нас пугать!». И был ответ: «Я никого не пугаю, я просто говорю о том, что произойдет». К сожалению, тогда это мало кто понимал, а поняв, не захотели в этом признаться. Из этой истории можно сделать несколько выводов. Если целью партийных руководителей Литвы уже в то время был выход из СССР, нежелание подвергать себя риску неудачи реформ в нем, то их действия вообще и проверка реакции Москвы через ЛКСМ Литвы, как политическая тактика, вполне удались. Более того, я должен признать, что с точки зрения нашего сегодняшнего опыта, существующих сегодня реалий, сравнивая ситуацию в Литве и, например, в Российской Федерации, те действия были оправданными.

Во всяком случае, именно так сегодня считает большинство граждан Литвы. Остается, правда, «маленький» вопрос о том, какую роль в том, что реформы, начатые М. Горбачевым, захлебнулись в России и были заменены другой политикой, сыграли описанные мной события. Потенциал согласованных демократических преобразований в СССР вообще, а также заключенный в молодежной организации, насчитывавшей на тот момент 36 млн. членов, оказался не востребованным. А мы не решились преобразовать организацию в политическую партию, мы не были тогда к этому готовы.

Сегодня, с высоты нашего двадцатилетнего опыта, я об этом очень сожалею. Остается также открытым вопрос о том, закончен ли этот процесс в долгосрочном международном геополитическом контексте для России, для Литвы, для Европы? Я думаю, что нет. Окончательный вердикт вынесет история, и он нам пока что неизвестен. Благодаря «перестройке» появилась возможность выбора. Право на выбор было так или иначе реализовано, в том числе и комсомолом, и бывшими союзными республиками, и российскими политическими движениями, наследниками которых признают себя некоторые современные политические партии и отдельные политики. Но право на выбор предполагает и ответственность за него. И перекладывать его на Россию в первом случае и на «перестройку» во втором, наверное, не следует.

1. Мироненко В.И. Комсомол в период перестройки советского общества: в поиске новой модели союза и новой молодежной политики (1985 – 1990 гг.). Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М., 2001.
2. Коэн С. Можно ли было реформировать советскую систему? М., 2005; Коэн С. Вопрос вопросов: Почему не стало Советского Союза? М. -СПб, 2007.
3. «Правда Украины», 30 ноября 1991 г.
4. Жиляев В.И. «Трудовое воспитание молодежи: извлекать уроки из исторического опыта». Тезисы Всероссийской научной конференции «Молодежь и становление новой России». М., 1997. С.81.
5. См. напр.: Месяц Г.А. Роль молодежи в науке // Молодежь и общество на рубеже веков. М., 1999. С116.
6. См. Шубин А.В. Парадоксы Перестройки: неиспользованный шанс СССР. М., 2005; Шубин А.В. Преданная демократия. Неформалы и Перестройка. 1986—1989 гг. М., 2006.
7. РГАСПИ. Ф.М–105. Оп.1. Д.10. ЛЛ.64–65.
8. Там же. ЛЛ.65-67.
9. РГАСПИ. Ф.М–1. Оп.135. Д.267с.
10. Там же. ДД. 162, 164, 166, 168.
11. «Комсомольская правда». 29 октября 1989 г.
12. РГАСПИ. Ф.М–105. Оп.1. Д.10. ЛЛ.316 – 322.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Эволюция ВЛКСМ (Комсомола) в годы Перестройки (1985—1991 Годы)