Skip to main content

Судьба неформалов

.

Всего несколько лет назад слово «неформалы» ассоциировалось с одним из ключевых явлений общественной жизни (1). Неформалы организовывали многотысячные демонстрации, на которых выступали «опальные бояре» из ЦК, «прорабы перестройки», бывшие диссиденты и сами энтузиасты-общественики. Неформальная пресса, распространяясь многотысячными тиражами, читалась интенсивнее самого либерального издания и явочным порядком отменяла цензуру. Типичная фигура неформала — человека в свитере и джинсах с неравнодушным взором — замелькала в коридорах власти. Потом были баррикады, перекраска государственных знамен, драматичные политические и социальные перемены. Когда дым рассеялся и наступил новый политический период, вдруг обнаружилось, что неформалов не видно. Явление исчезло с политической авансцены. Но исчезло ли оно из социальной реальности. Возможно ли возвращение неформалов, и если да, то в каком качестве?

Для того, чтобы ответить на эти вопросы, необходимо прежде всего договориться о терминах. Что такое «неформал», «неформальные структуры», «неформальное движение». Прежде всего важно отделить «неформальное движение» от «соседей» по исторической эпохе: диссидентского и демократического движений. На первый взгляд, эти три движения выстраиваются в ряд, подобный знаменитым ленинским трем поколениям освободительного движения. ХХ съезд разбудил диссидентов, диссиденты разбудили неформалов, неформалы «раскрутили» демократическое движение. На практике процесс развития «освободительного» движения не был линейным.  Эрозия тоталитарного ре- жима привела к образованию неформальной среды раньше,  чем  диссидентской. Уже в конце 50-х — начале 60-х гг.  возникли недиссидентские общественные движения,  существующие до сих пор и считающиеся классическими образцами  неформальных — экологическое (дружины охраны природы) и педагогическое (коммунары).

Диссиденты, неформалы и демократы представляют собой три волны общественного движения, которые характеризуются различными чертами. Диссидентов отличает приоритет правозащитной тематики и “табу” на сотрудничество с властями и применение насилия. Демократов характеризовали гораздо более широкий спектр политических интересов и ориентация на сотрудничество и даже подчинение той части правящей элиты, которая публично разделяла идеологические постулаты демократии (часто негативные — антибюрократические и затем антикоммунистические, антишовинистические). Несмотря на первоначальную нелюбовь к насилию, демократы быстро избавились от унаследованных со времен начала Перестройки ненасильственных “предрассудков” и довольно активно поддержали показательную стрельбу на Краснопресненской набережной в 1993 г.

Неформалы в этом ряду расположены “посередине” и в то же время как-то вне ряда, “сбоку”. Если рассматривать явление в целом, то обнаруживается очень мало табу и ограничителей. Несмотря на то, что каждая неформальная группа имела свои мифы, стереотипы и ограничители, общего идеологического контура практически не существовало. В неформальной среде довольно спокойно общались “демократы”, “патриоты”, анархисты, монархисты, коммунисты, социал-демократы и либерал-консерваторы различных оттенков. Иногда и группирование неформалов происходило совсем не по идеологическим принципам, а по направлениям деятельности — защитники памятников, педагоги, экологисты и др. Тем не менее неформалов несложно отделить как от диссидентского, так и от общедемократического движения. В отличие от диссидентов неформалы спокойно относились к взаимодействию с властями, вхождению в государственные и официозные структуры. Они без особых мук совести высказывали лояльность к господствующей идеологии, методически разрушая устои режима (иногда, кстати, несознательно). В отличие от “демократов” неформалы скептически относились к признанным “прорабам перестройки” и “демократическим лидерам” из старой правящей элиты, предпочитали действия в малых группах, то и дело раскалывая “демократический фронт”.  Неформалы предпочитали ставить в центр своей активности какую-то конкретную социальную деятельность, несмотря на то, что почти все неформальные группы имели собственную, подчас весьма экзотическую идеологию (идеологизм неформалов и не позволил этой среде согласиться на единые идеологические принципы, в то время как диссидентам и демократам легко удалось договориться “в основном”). Все это, вкупе с длительностью существования неформального движения (как минимум с конца 50-х гг.), заставляет предположить, что неформалы — это не просто поколение общественного движения, которое было преобладающим в 1986—1990 гг., а более широкое социально-политическое явление.

Выделим основные, на наш взгляд, черты неформальной среды:

— преобладание связей горизонтального характера (в отличие от демократическо-популистского движения и партийных структур более позднего времени); — приверженность социальному творчеству, склонность к поиску новых социальных форм, альтернативизму, “конструктивному утопизму”; — органический демократизм, стремление к самоуправлению, внутренней антиавторитарности, “коллективному руководству”; — слабая артикулированность, “прописанность” формальных отношений, формирование внутренней структуры организаций под воздействием реальных личностных связей, стремление к созданию собственной микросреды, стиля жизни (как и диссиденты, но не демократы, в большинстве своем разделяющие жизнь и “общественную деятельность”); — отсутствие жестких ограничений на сотрудничество, например, с властью (в отличие от диссидентов и, скажем, народовольцев); — отсутствие четких идеологических “рамок” при высокой идеологизированности каждой группы в отдельности (в отличие от диссидентов); — стремление “мыслить глобально, а действовать локально”, иметь конкретные социально-ориентированные (то есть направленные на получение социального эффекта, а не прибыли) проекты, подтверждающие идеи или способствующие их воплощению в жизнь.

Все это многообразие признаков можно свести к нескольким простым — социальное творчество, самоуправление, горизонтализм, ориентация на сотрудничество, конкретное социальное “делание” при радикализме идей. Нетрудно заметить, что такая среда могла возникнуть (и возникла) сразу после отказа власти от тотального контроля за обществом (то есть в 50-е гг.). Новым явлением 80-х гг. стало появление политического неформалитета, так как ранее политизация неизбежно превращала неформала в диссидента, а с началом Перестройки можно было сохранять неформальный стиль и переходя в оппозицию.

Неформалы могут существовать, не бросая вызов власти и другим официальным институтам. Даже бросив этот вызов, они могут не идти на конфронтацию (что тоже не исключается), а “разъедать” враждебные институты извне и изнутри, сохраняя свои горизонтальные связи независимо от сферы деятельности. Первыми акциями политических неформалов в 1986 г. были кампании за “реформу” (фактически — дезинтеграцию) ВЛКСМ, сбор “социальных инициатив” (то есть социальных проектов, в том числе и оппозиционных), защита памятников культуры в Москве и Ленинграде.

Понятно, что такая Среда может играть решающую и наиболее заметную роль в начальные периоды революционного развития — социальное изменение началось, востребуются идеи, народ еще не повалил в политику, но уже готов слушать и поддерживать локальные социальные инициативы. Ранее неформалы предпочитают делать дело “не высовываясь”, позднее — их оттесняют “перестроившиеся” правящие элиты и толпы, ориентированные на вождя (что для неформалов неприемлемо).  Социальные причины снижения массовости неформального движения также понятны — это и завершение революционного процесса (общее падение массовости общественных движений), и социально-экономические трудности (раньше было легче заниматься общественной деятельностью на непрофессиональной основе, а профессионализация ставит перед неформалами ряд важных проблем, о которых ниже).

Оттеснение на задний план общественной жизни не означает, что неформалы исчезают или даже проигрывают (их окончательная победа означает кардинальное изменение общества по их “образу и подобию” и в современную эпоху невозможна (2)). Более того, исчезновение с авансцены общественной жизни, обидное для многих неформалов (3), еще не означает, что возможности, которыми они располагали к “началу революции”, по ее окончании сузились. Неформалы структурно более жизнеспособны не только в сравнении с диссидентами, которые могли существовать в условиях жесткой конфронтации с не очень суровой властью ( само по себе исторически ограниченное состояние), но и в сравнении с демократами. Для последних интеграция в систему заведомо недемократической власти означает переход в новое качественное состояние (либеральное либо социал-демократическое политическое течение истеблишмента) и потерю масс. Те же демократы, которые пытаются сохранить идеалы боевой юности и демократические отношения и связи, неизбежно превращаются в тех же неформалов.

Неформалы быстро стали хранителями политического спектра во всей его яркости. Стоило политическому неформалитету выйти из подполья, и один из его участников Б.Кагарлицкий с полным основанием мог заявить: “Мне кажется, что налицо уже не только плюрализм мнений, но и реальный политический плюрализм. Мы наблюдаем правовое становление спектра неформальных объединений, образования новых течений” (4). И дело было даже не столько в правовом становлении (внешней легализации), сколько во внутреннем осознании неформалами важности независимого (от власти и от общественного мнения) идейного творчества. Эта ценность признавалась, но “перед лицом врага” не могла в полной мере реализоваться диссидентами. Что касается демократического движения, то в его недрах вступил в силу диктат “общественного мнения”, принятых “своими” обязательных идеологических стереотипов.

Из сказанного следует, что неформалы — наиболее устойчивый и длительно существующий стержень гражданского общества нашей страны (во всяком случае на сегодняшний момент), его связующий элемент.

В связи со сказанным возникает еще один вопрос: я чем неформалы отличаются от масонской ложи и мафии? Ведь некоторые внешние признаки совпадают — способность проникать в любую среду, разветвленность, приватный характер связей. Но сущность принципиально различна — неформалы не признают властной и тем более насильственной иерархии, их связи преимущественно горизонтальны, а авторитет как правило носит личный характер. К тому же деятельность неформалов преимущественно гласна, в то время как масоны и мафия культивируют секретность. По этим параметрам к мафии и масонству ближе партийные и государственные институты.

Упомянутые выше черты неформалов не носят абсолютного характера. Для общения с внешним миром иногда выдумывается весьма цветистая титулатура, а в конфликтах изредка используется и формальное право большинства, что уподобляет неформалов партийным структурам. Иногда во время социальных акций действует жесткая дисциплина, основанная на формальном подчинении заранее назначенному командиру (координатору и др.), власть которого по окончании акции растворяется. Неформалы-общественники как явление не имеют жестких границ и частично смешивались и с диссидентами, и с демократическими движениями, и со средой официальных организаций (партий, профсоюзов, обществ и т.д.).

Что заставляет людей идти в неформалы? Уходить из них? Насколько различна динамика неформального движения разных поколений? Эти три вопроса взаимосвязаны, так как позволяют рассмотреть внутренюю логику явления, “вынести за скобки” социальный контекст.

Автор принимал активное участие в неформальных движениях с 1985 г. и застал несколько поколений неформалов — ветеранов-”шестидесятников” (преимущественно экологистов и педагогов), “детей застоя” с полудиссидентским “бэкгранудом”, раннеперестроечных неформалов (к которым относится и сам) постепенно политизировавшихся и создававших новые для страны формы массовой общественной активности;  неформалов “второго призыва” 1988—1991 г. — идеалистов, в большинстве своем исторических оптимистов демократического направления, еще не разочаровавшихся в вождях. Очень важное явление — неформалы 90-х гг., пришедшие в движение уже тогда, когда Перестройка закончилась, и в обществе воцарилась обстановка исторического пессимизма.

Какова же общая “мотивация” неформального движения, носит ли она преимущественно социально-экономический, или идейно духовный характер. С.Юшенков, обосновывая социально-экономическое происхождение неформальных движений, все же отметил: “на первый взгляд в образовании неформальных групп главенствующее значение приобретают духовные интересы” (5) Однако попытка выделить социально-экономические мотивы прихода людей в неформальное движение (равно как и возрастные причины), показывает, что они слишком разнообразны — неформалы происходят из самых разных социальных страт. И в подавляющем большинстве случаев на первый план выходят именно духовно-психологические мотивы, подтверждающие, что неформалы — это прежде всего движение духа.

Неформалами становятся самые разные люди, и притом довольно внезапно, под влиянием поводов, которые еще год назад не произвели бы на них особого впечатления. Вероятно, превращение обычного человека в неформала — частный случай более общего процесса перехода из одной стадии психологического развития к другой (6). На этом рубеже можно резко изменить образ поведения и род занятий, броситься в эзотерические и религиозные поиски или начать участвовать в общественном движении, в частности — неформальном. Конкретный выбор зависит от уровня культуры, сложившихся интересов и знакомств, самого повода. Но всплеск активности человека — явление не случайное и при достаточных темпах психологического развития — неизбежное. Оно является частным случаем перехода от состояния “человека иерархического”, ведомого материальными интересами, к состоянию “человека идеологического”, которым движут построенные или усвоенные им идеальные модели. Понятно, что материальные запросы “обычного” человека, которые представляются ему реальными, не так далеко отстоят от существующего положения дел. Человек планирует рост зарплаты, материальные приобретения, решение семейных проблем. Но такова уж жизнь — не все эти планы осуществляются. Это приводит к накоплению отрициаьельных эмоций, поиску причин жизненных неудач, которые можно найти в общественном устройстве, глобальных проблемах. Таким образом в сознании формируются две модели действительности: существующей (негативной) и оптимальной (за которую следует бороться). “Разница потенциалов” между этими двумя мирами гораздо больше, чем различие между реальностью и должным у человека материального. Человек идеологический готов пожертвовать очень многим (при определенных условиях и жизнью) ради осуществления своего идеала. Его действия духовны, и социально-экономические мотивы имеют для него значение в том случае, если они являются частью его модели.

Необходимо решиться на то, чтобы покинуть привычный, утойчивый, но опостылевший иерархический мир и броситься “на штурм неба” (тем более, что картина “неба” еще не достроена). Как правило роль последнего толчка играет пример тех, кто уже перешел грань между человеком иерархическим и человеком идеологическим. Так обеспечивается преемственность движения.

Если в это время Вы познакомитесь с хорошим священником — Ваш путь лежит в Церковь. Если на Вашем пути в такой момент оказывается яркая неформальная группа, микроклимат которой может решить Ваши психологические проблемы — Вы станете неформалом. Особенно важен здесь первый опыт. Группа, в которой принимал участие автор, провела в 1986—1988 гг. несколько акций, шокирующих окружающих своей необычностью для того времени: забастовка на сельхозработах, “театрализованная дискуссия”, в которой участники откровенно излагали оппозиционные взгляды, вечер памяти жертв сталинизма, первая в 80-е гг. массовая демократическая демонстрация 28 мая 1988 г. И каждая такая акция приводила к притоку в движение десятков, а потом и сотен людей, готовых тратить время и силы ради еще смутно осознаваемых неофитами целей движения. Это было необычно, “впервые” (важный мотив участия в социальном творчестве), это было “действенно”, это было “вместе” (преодоление отчуждения, изоляции личности, характерных для индустриального общества). От возможности закрепить этот эффект зависела возможность долгосрочной реализации личности в движении. Но само ее направление  (независимо от продуктивности) определял первый шаг.

“Позднеиерархический” человек постоянно ищет выход или конструирует собственную доктрину и группу единомышленников под нее, он стучится во многие двери, и одна из них рано или поздно открывается.

Психологически большинство неформальных лидеров начинает свой путь в движении с этой стадии (среди менее активных или менее постоянных членов встречается немало молодежи, пришедшей в движение из простого любопытства). Человек идеологический — носитель значительной психологической энергии. Что бы не происходило в это время в стране, он ведет себя как революционер. Любое его движение — судьбоносно, любое событие — грандиозно, высказывания — категоричны (вычерчивается прямая линия от реальности к цели). Понятно, что расхождения между участниками движения в этот период чреваты расколами, которые воспринимаются как предательства, формируются в устойчивые психологические комплексы, остающиеся шрамами на долгие годы. Былые враги, поссорившиеся из-за различного понимания какого-либо термина или организационного недоразумения (отсутствие опыта плодит ошибки десятками), потом уже не помнят толком причины разрыва, сочиняя на эти темы исторические мифы. Но в отличе от обычной исторической ситуации, в которой революционеры действуют преимущественно в иерерхических структурах, неформальная среда пронизана сетевыми связями, позволяющими обходить “тромбы”, образовавшиеся между недружественными лидерами. Это свойство неформалитета позволяет не только сохранять целостность движения в условиях постоянных расколов, но и затягивать трещины со временем.

Мощнейшей притягательной силой неформальных групп было сочетание практического действия с атмосферой доверительного, интенсивного общения на глобальные темы. Среда неформальной группы давала человеку ощущение причастности к социальному творчеству грандиозного масштаба (спасение природы, создание нового человека, свержение тоталитарной власти и создание нового, свободного и счастливого общества). Даже если само дело, которым занимались в данный момент, было весьма скромным, оно было встроено в стратегическую перспективу (не всегда осознанную, но всегда подразумевавшуюся), было направлено на решение глобальных проблем (не случайно почти для каждого неформала рано или поздно наступал болезненный кризис стратегии — после того, как он оценивал соответствие результатов “дел” реальному приближению к целям). Это стратегическое значение “дела” давало беспрецедентное (в рамках предыдущей жизни неформала) психологическое удовлетворение независимо от исхода конкретной атаки на “противника”. Так, например, одной из своих самых удачных акций участники экологической организации “Хранители радуги” считают выступление на Могутовой горе в 1993 г., несмотря на то, что успеха тог обться не уалось (7). “Эта акция изменила мою жизнь полностью, — вспоминает неформал 90-х гг. О.Мирясова, — До этого я мало интересовалась политикой, была уверена, что она для того и придумана, чтобы манипулировать людьми. И одинокий человек с плакатом, и многолюдная демонстрация воспринималась как часть механизма манипуляции. Может быть, потому, что я видела это только по телевидению, ни с кем лично не была знакома. Оказалось, что есть ллюди, которые готовы рисковать, защищая свои идеалы, причем люди достаточно интересные. Я вдруг попала в новую среду, которая раньше казалась мне чужой — смесь рок- , панк- и левой вообще культуры. С очень интересным взглядом — ориентированным на действие. Панком я после этого не стала, но с большой симпатией к этому образу жизни относилась. Впрочем, состав участников лагеры был очень разнообразным. Здесь были и определенные ритуалы — прежде всего песни у костра, причем не обычные туристические, а больше социальные, нонконформистские, рок-репертуар. Очень много говорили — в основном об опыте общественного движения, о революционной борьбе в других странах... Когда я (месяц спустя после акции — А.Ш.) узнала о том, что работы на Могутовой продолжаются, отнеслась к этому спокойно. То, что нам удалось создать свой собственный мир, основанный на реальном действии, хотя бы на полтора месяца, поддерживать отношения, отличные от общепринятых — это было важно само по себе” (8).

Конечно, неформалов можно упрекнуть в самодостаточности, в “игре на себя”, когда под предлогом общественной полезности выстраивается искусственный мир, в действительности созданный для удовлетворения потребностей самих участников. Но, во-первых, участники имеют на это право — никого не смущают психологические кружки, в которых люди лечатся от одиночества. Во-вторых, неформалы, отказываясь жить по правилам современного им общества, предлагают тот же выход и остальным, разъясняя, что такой выход для всех полезнее. В-третьих, даже если бы все действия неформалов были бы направлены исключительно на внутренюю самореализацию (а это не типично), то и в этом случае феномен имел бы важные “побочные результаты”: ускорение индивидуально-психологического развития, появление сети взаимосвязанных самоуправляющихся слабо контролируемых властями структур, участники которых за пределами своих организаций уже не могут “жить по старому”. Так, например, мир неформальных организаций 1986—1989 гг. представлял собой своего рода модель демократического общества, в котором участники “играли в большую политику”, растрачивая энергию на борьбу за места в “координационных органах”, отстаивая каждый пункт политических программ с таким жаром, будто работали над проектом судьбоносного закона. Конечно, и в этом был смысл, поскольку неформалы вскоре научились выводить на улицы нешуточные толпы, а их издания превратили “гласность” в свободу слова. Но и “внутриполитические” страсти “игрушечной политики” неформалов имели большое значение. Это был беспрецедентный “тренинг”, когда сотни будущих политических лидеров, журналистов, общественных активистов за считанные годы освоили политическую культуру обществ с давними политическим традициями (9).

К тому же неформалы не терпели “холостой активности”, и как только замечали, что их не замечают, что “внутренняя политика” давлеет над публичными действиями, они тут же провоцировали новый виток общественной активности. При этом они жадно искали “повода для драки”, превращаясь в институт “общественности”, до некоторой степени ограничивающий произвол власти. Привлекательной чертой участия в неформальном движении долгое время была возможность противодействия “врагу”, сама обстановка угрозы со стороны “противника”, будь то браконьеры, милиция на несанкционированных митингах, КГБ или банда хулиганов. “Внешняя опасность была почти всегда, и она сплачивала народ. И если на нас не обращали внимания, то мы сразу предпринимали какие-то действия. Активность наших противников была показателем нашей значимости. У меня именно тогда возникла мысль, что именно это и есть настоящая жизнь.” (10).

Если вынести за скобки темы, обсуждавшиеся неформалами во время акций или в промежутках между ними, то такой же стиль жизни характеризовал и неформалов более ранних поколений, и диссидентов (11). Участники Дружин охраны природы (ДОП) вспоминают: «открытые собрания в нашем маленьком штабе носили весьма своеобразный характер: спорили всегда и по каждому вопросу, часто говорили все сразу, горячо, увлеченно; и попутно у каждого входящего выясняли, где он был, из каких странствий возвратился, что видел, а потом снова возвращались к обсуждению всяких спорных, несомненно важных для каждого вопросов”. “Дружина была той единственной ячейкой, где можно было свободно, без напряжения общаться на любую тему...”. “Для многих приход в ДОП был логическим завершением их “теоретических” выводов о необходимости спасения человечества путем сохранения биосферы, в чем они хотели принимать участие сразу, не откладывая в долгий ящик”. “Когда... человек находил в ДОП настоящее дело, друзей-единомышленников, нередко — супруга, он оставался надолго”. (12). Этот стиль жизни, превращающий неформалов в устойчивую субкультуру, близок „московским кухням“, породившим диссидентское движение. Но в отличие от них у неформалов было практическое дело, которому были посвящены собрания. Экологисты были не просто самостоятельны, они были самодеятельны. Позднее, по мере легализации политического плюрализма неформалы быстро освоят политическую нишу.

Постоянный “мозговой штурм” создавал неповторимую атмосферу социального творчества: “Закручивал цейтнот, — вспоминает К.Сумнительный, участвовавший в „постановке“ „коллективных творческих дел“ — акций коммунарского движения в начале 80-х гг., — Надо было в короткий срок выдать что-то, какой-то „номер“, за который не было бы стыдно... За нами ездили педагоги, которые записывали наши действия, нашу методику в деталях. И это было бессмысленно, потому что мы импровизировали. Несмотря на то, что импровизация и технологические заготовки сочетались, попытка копировать „коллективные творческие дела“ „старших товарищей“ могла вести только к вырождению»... Коммунары представляли собой команду, которой, конечно, было внутри себя хорошо, но на внешнее окружение, его изменение, оно не работало". (13) Для многих коммунаров этого хватало, но часть неформальных педагогов первой половины 80-х гг. считали, что этого недостаточно, что нужно менять мир: “Они показывали школьникам и педагогам, что нельзя жить в тихом болоте, что можно жить иначе. «Миссионеры» уезжали, все снова погружалось в гнилую тишь, но кого-то это будило. У «миссионеров», видимо, не было разработанной социальной программы, они стремились приблизить коммунизм. Но само понимание коммунизма у коммунаров этой волны было очень «широким». Где-то в 1982—1983 гг. В.Хилтонен говорил мне: «Ко мне сегодня заходил один человек, и мы с ним беседовали о раннем христианстве. Но мне кажется, что коммунистическая идея шире, чем раннее христианство». Если коммунистическая идея шире раннего христианства, то она во всяком случае шире марксизма", (14) — рассказывает К.Сумнительный о беседах “лояльных” неформалов в период Андропова.

Борьба “самодостаточности” и социального действия была и остается вечным противоречием неформального движения даже тогда, когда социальные задачи поставлены. Но их корректировки не происходит, потому что “внутри себя хорошо”, а перестройка работы ради большего социального эффекта может нарушить “внутренний кайф”. При том, что самодостаточные группы были стабильнее, социально активные придавали движению внутреннюю динамику, обеспечивали обстановку “мозгового штурма”. В реальности большинство групп сочетали обе черты. В зависимости от периода развития группы и обстановки “за окном” доминировали или “самодостаточность”, или “мессианизм”.

По мнению М.Малютина развитие неформального движения в период его “расцвета” во второй половине 80-х гг. характеризовалось тремя принципами:  “1. Принцип сохранения: люди и группы приходят и уходят, а направления остаются. 2. Принцип пульсации: с определенной цикличностью происходят вспышки массовой активности, сменяемые фазами глубокого спада как соответствующих направлений, так и данной среды в целом. 3. Принцип дополнительности: не только неформал не может обойтись без “официала”, но и наоборот”. (15) Эти наблюдения, которые, конечно, не исчерпывают всех закономерностей развития движения, были верны для определенного промежутка времени. Со сменой исторических периодов изменились отношения неформалов и официалов (они были нужны друг другу в 80-е гг., но позднее только мешают).

Меняется периодичность подъемов и спадов движения. Собственно, то, что было “спадом” в 80-е гг., в действительности обычно означало лишь переход к другим методам работы. Алгоритм развития многих групп 80-х гг. можно описать так: “разработка проекта, подготовка костяка инициативной группы, активная агитация в сочетании с обращением к властям, сплочение сил, присоединившихся к движению на этом этапе, этап “конструктивной работы” (пользуясь определением Ганди).” (16). Этот алгоритм с небольшими изменениями сохранился и в неформальных группах 90-х гг., хотя со временем наметилась специализация на тех, кто предпочитает акционизм, и тех, кому ближе “конструктивная работа”, то есть кропотливая “доводка” проекта без звучных действий (17). Но независимо от пристрастий всем приходится заниматься утомительной “конструктивной работой. Это становится шагом к “профессионализации” человека, его закреплению в движении как “мастера” и “ветерана”. “Кроме “фасадного героизма”, — считает О.Мирясова, — у каждой акции (если это не спонтанный  порыв души, а запланированное действие, имеющее цель) есть другая, прозаическая сторона. Это разная там рассылкаа пресс-релизов, разыскивание противогазов или чего-то еще в этом роде, изучение возможных аргументов противников. Вся эта оргработа очень изматывает, особенно, если занимаешься этим сам, без ежеминутной поддержки” (18). Но неформалы по определению — не узкие специалисты. Чередование различных фаз и методов движения жизненно необходимо для его выживания, иначе интенсивная жизнь неформалов может просто разрушить их психику.

Несомненна “текучесть кадров” неформальных групп. Она играет роль “сита”, в которое попадают люди, остающиеся в движении уже навсегда. Они составляют костяк субкультуры, о которой говорилось выше. Люди, прошедшие через неформальные группы и покинувшие их, также в большинстве своем сохраняют неформальный дух и связи, становясь “полунеформалами”. Их количество в современной России трудно оценить — это заметный процент населения и весьма значительная часть элиты. Таким образом “текучесть” также была и остается механизмом “онеформаливания” общества. Эта характеристика движения присутствовала в нем с 60-х гг. По мнению куратора дружины МГУ В.Тихомирова значительная часть руководителей дела охраны природы и видных ученых биологов прошла через дружинное движение. (19) В 70-е гг. один из дружинников С.Мухачев сформулировал лозунг “У природы везде должны быть свои люди”. Потенциально это относится не только к “природе”, но и к неформальному движению.

Реальные спады различных направлений неформального движения были отражением общей динамики общественного движения, о которой говорилось. Их периодичность существенно отличается от той, которую упомянул М.Малютин. Здесь можно говорить только о двух больших спадах: второй половины 70-х гг. и первой половины 90-х гг.

Оба спада вызваны как историческими обстоятельствами (укреплением режима “застоя”, затуханием революционного движения второй половины 80-х гг.), так и постепенным переходом участников движения в следующую психологическую стадию. Причиной этого были и упомянутые исторические обстоятельства, и поколенческие причины — неформалы “шетидесятники” и “восьмидесятники” не могли вечно оставаться людьми идеологическими. Психологический механизм дальнейшего перехода естественно вытекает из предложенной выше модели формирования человека идеологического: по мере борьбы “революционера” за приближение своих идеалов дистанция между моделью существующего и моделью идеала действительно сокращается. С одной стороны, чего-то удается добиться (приблизиться к идеалу), с другой стороны — выяснить свои ошибки (коррекция идеала в торону снижения). Человек становится мудрее, прагматичнее, устает. Итог — переход от человека идеологического к человеку прагматическому — во многом похожему на иерархического, но с одним принципиальным отличием: он не отказался от прошедшей проверку временем части прежних идей, но понял, что достичь их можно только с определенного “плацдарма”, который предстоит выстроить в существующем иерархическом мире. Уставший революционер готов снова стать благопорядочным гражданином, причем как правило преуспевающим (наработанные в предыдущий период опыт и связи никуда не исчезли). Он готов частично интегироваться в Систему ради ее грядущего изменения (20).

Возможно два психологически различных пути такой интеграции:

— Реформистский — вхождение в признанные, стабильные структуры и использование их для распространения адаптированных неформальных идей и для изменения социума;

— Радикалистский — отказ от “сотрудничества с системой”, перенос социальной активности в микрогруппы, сосредоточение социальной активности на нескольких частных проблемах, в отношении которых возможно разовое “действие”.

Радикалисты не признают, что их движение интегрировано в социальную систему. Однако интеграция налицо — для их групп существует четко очерченная социальная ниша “акционизма”, которую общество как-то замечает, и частных теоретических бесед на общественные темы с радикальными выводами, которые не выходят за рамки круга в несколько сот человек на крупный город.

Понятно, что последовательное движение по одному из этих  путей должно привести к переходу неформала в качесвтенно иное  состояние — либо в одну из форм истеблишмента, признающего оправданность и неизменность существующих (существовавших) в мире (на Западе, в СССР, в нынешней России, в царской России и т.д.) принципов общественного устройства, либо в одну из форм экстремизма, для которого радикализм действия (вплоть до насилия) является самоценным. В первом случае теряется такой качественный признак неформала, как приверженность социальному творчеству. Во втором случае исчезает органический демократизм, обратная связь с социальной реальностью. Несмотря на то, что уход из неформалов — явление довольно частое, оно далеко не всегда необратимо, и тем более не обязательно даже в случаях довольно длительной интеграции.

Оба типа интеграции могут развиваться в трех основных направлениях: политизированный бизнес (попытка получить финансирование для социальной активности, которая все чаще превращается в профессию, когда неформальные действия отходят на задний план или вовсе исчезают); аналитическая работа (научная карьера, создание аналитических центров, работа советниками и аналитиками в официальных организациях, поддержание теоретических кружков и теоретических изданий); участие в неправительственных общественных организациях (от радикальных экологических групп “прямого действия” до массовых традиционных профсоюзов). Интеграция в каждом из направлений приводит (по крайней мере на время) к внутренней авторитаризации, частичной утере неформальности в пользу принципов существующего общества (иначе была невозможна эффективная работа или энергичное противостояние “Системе”).

Как уже упоминалось, условием успеха неформалов, возможности их органичного существования в обществе является преобразование самого общества в соответствии с принципами неформального движения. Так сказать, изменение социума по образу и подобию неформалов. Это обстоятельство все яснее ими осознается. Несколько идеализируя реальную ситуацию, один из лидеров Социально-экологического Союза А.Затока утверждал, что его организация и ее координационные органы развивают “сетевую структуру, позволяющую группам контактировать напрямую, без посредников... Более того, я лично убежден, что к сетевой структуре придет со временем и государственное устройство, потому что при ней дураки идут на дно, а не застревают пожизненно на различных постах... Кто знает, вдруг структура СоЭС станет зародышем нового государственного устройства?” (21) К сожалению сетевая структура — скорее перспектива неформальных организаций (в том числе и СоЭС), а не их сегодняшний день. Каждая из этих структур работает “в мире сем” и в большей или меньшей степени отягощена внутренним авторитаризмом, борьбой за лидерство и другими чертами общества, в котором приходится “жить и действовать”. Но все же горизонтальные, сетевые связи играют в неформальной среде гораздо большую роль, чем в окружающем обществе, лидерство в них гораздо подвижней и менее иерархично. Деление “неформалы” — “общество” может быть уподоблено не черно-белой схеме, а скорее различным оттенкам цвета — более темный мир и более светлая неформальная среда. При этом ключевым для понимания перспективы отношений, альтернативных властной иерархии, является не только нынешнее состояние неформалов, не только численность их рядов в соотношении с остальной частью элиты общества, но и само стремление неформалов к развитию именно горизонтальных, сетевых связей и элиминированию властной иерархии.

Несмотря на былые расколы и обиды продолжается процесс интеграции неформалитета. Во-первых, взгляды “радикалов” и “реформистов” неизбежно сближаются по мере профессионализации работы радикалов (сталкиваясь с невозможностью победить “Систему” сходу, они переходят к кропотливой работе, перенимая методы работы умеренного крыла движения) и идеологизации “реформистов” (сталкиваясь с невозможностью закрепить частные результаты своей работы без социальной стратегии, они возвращаются к актуальности идей неформальной “юности” и, опираясь на новые возможности, распространяют их в своей социальной среде). Во-вторых, происходит процесс возвращения в неформальную среду людей, временно ее покинувших (как не вспомнить фразу Б.Гребенщикова: “Мы пили эту чистую воду, и мы никогда не станем старше”). Восстанавливаются прерванные ранее связи — иногда к взаимной пользе различных социальных проектов, которыми занимаются сегодня былые “товарищи по борьбе”. Разочарование первых послеперестроечных лет проходит, в движении появляются новые люди, не участвовавшие в прежних расколах (впрочем, как уже отмечалось, им приходится проходить эту школу по новому кругу, но иногда знакомство с опытом предшественников позволяет сделать это спокойнее).

Встречная эволюция радикалистской и реформисткой мысли может приводить к парадоксальным результатам, когда признанные радикалы оказываются в своих социальных построениях более умеренными, чем классические “оппортунисты”. В качестве примеров приведем работы радикально настроенного анархиста П.Рябова (работает преподавателем философии в государственном Педагогическом университете) и социалиста-реформиста А.Исаева (он был одним из лидеров Конфедерации анархо-синдикалистов, после чего сделал блестящую профсоюзную карьеру и стал секретарем по идеологии Федерации независимых профсоюзов России, вследствие чего считается радикалистами “ренегатом” и оппортунистом). По мнению П.Рябова “... Если традиционный анархизм, ослепленный суеверной верой в науку и прогресс, делал упор на общество, ... то сегодня надо решительно перенести акцент на личное усилие, на личное сопротивление, на личное творчество... На смену прогрессистскому авангардизму революционеров XIX века должно прийти понимание анархизма, как “арьергардного гуманизма” — гуманизма эпохи сумерек человечества... Прав был в этом Эдуард Бернштейн — для анархизма поистине “конечная цель ничто, движение — все”. “Что же, — скажите вы, — зачем нужен отказ от цели, апология движения, движения в никуда?” Но это не так. Попробуйте добежать до горизонта. Не такое уж это праздное и никчемное занятие... И потом — движение, предлагаемое анархическим мировоззрением — не есть дурная бесконечность “движения в никуда”, без руля и без ветрил, — но полное смысла стремление к горизонту, расширение свободы, опрокидывание рамок и разбивание цепей — бунт безнадежный, но не бессмысленный!” (22) Под этими патетическими словами мог бы подписаться и самый умеренный либерал. Отказ от социального конструирования под угрозой того, что его результаты могут быть приняты за конечную цель (только весьма догматичные представители альтернативных идейных течений мечтают о некоторой конечной цели), означает, что самоцелью является само расширение свобод (причем его темпы оцениваются скептически), а преобразование социальной системы отходит на задний план или объявляется маловероятным. Такой подход, несмотря на радикалистскую форму его изложения, является вполне реформистским. А вот взгляд А.Исаева: “Сегодня общество стоит перед альтернативой: или переход к реальной демократии, обеспечивающей не только контроль избирателей за политической властью, но и участие трудящихся в управлении производством и распределении его результатов, или возврат к авторитаризму на новом уровне. К тому, что Э.Фромм назвал “технологическим фашизмом”, или “фашизмом с улыбающимся лицом”...  Там, где совместная деятельность людей строится на принципах солидарности, отсутствует насилие и угнетение. В этом смысле слово “солидарность” является синонимом слова “социализм”... Но социализм, с изложенных здесь позиций, являет собой, скорее, не определенный общественно-политический строй, не стадию или фазу общественного развития, а путь. Путь постепенного преодоления социального отчуждения, очеловечивания общественных отношений, более равномерного разделения власти и ответственности между всеми дееспособными членами общества, справедливого распределения духовных и материальных благ” (23). Как видим, позиция “радикала” П.Рябова предельно близка подходу “оппортуниста” А.Исаева. Их объединяет эволюционизм, гуманизм, стремление к постепенному социальному освобождению. В то же время с точки зрения социальной программы социалистический реформизм А.Исаева даже радикальней либерально-анархического реформизма П.Рябова, поскольку вместо исторического пессимизма “сумерек человечества” предлагает путь качественного преобразования существующей социальной системы. Это преобразование может идти разными путями — от массовых движений революционного типа (подобие второй половины 80-х гг. в СССР или 60-х гг. на Западе) до “тихого наступления” — создания, укрепления и расширения альтернативных, “неформалоподобных” общественных форм.

Важной чертой нового этапа в развитии неформального сообщества становится движение альтернативных поселений, где неформальный стиль жизни воспроизводится на уровне целостного социума. Большинство таких поселений в России имеют педагогическую направленность, и таким образом воспитываются неформалы следующего поколения, органически связанные с этим стилем жизни как социально-психологическими стереотипами, закрепленными с детства, так и преемственностью между учителем и учеником (24). В итоге неформальное движение начинает приобретать очаговую структуру, при которой сети связей между людьми, вынужденно сочетающими неформальный и формальный стили жизни (иначе в современной урбанизированной цивилизации нельзя), дополняются небольшими устойчивыми социумами, в который неформальный образ жизни воспроизводится в комплексе. Собственно, устойчивость очагов нового образа жизни, рассчитанных на его распространение, и может стать отличительной чертой нового этапа неформального движения, которое прежде располагало только временными очагами (будь то группа энутзиастов-экологов, работающих в заповеднике, неформальный клуб во время акции, “лагерь протеста” или короткоживущее поселение).

Горизонтальные связи неформалов сегодня опутывают практически всю систему гражданского общества (СМИ и общественные организации), опосредованно связывая между собой самые разные структуры, и проникают довольно высоко в структуры власти (достаточно вспомнить, что высшие государственные руководители “нового поколения” А.Чубайс, Б.Немцов и В.Юмашев прошли в свое время школу неформальных движений и унаследовали соответствующие связи). Встречаются бывшие неформалы и в мире бизнеса.

Это не значит, что “ползучее наступление” неформалов закончилось победой. Карьерные успехи бывших неформалов — лишь потенциальная возможность расширения альтернативного неформального общества. Преобразование социума по образу и подобию неформальной среды может быть результатом более глобальных социальных процессов, чем активность неформалов (25), но несомненно, что неформалы становятся орудием такого преобразования, поскольку они не могут жить, не изменяя среду “под себя”, поскольку современная социальная система построена на основе других признаков. Более того, неформальная генерация элиты (даже не входящая в среду неформалов, но прошедшая школу движения и унаследовавшая соответствующие психологические черты) оказывается в состоянии психологического неприятия и противоборства, иногда весьма жесткого, с другой психологической генерацией: номенклатурно-мафиозной. Еще одна генерация — номенклатурно-хозяйственная — может тесно сотрудничать, интегрироваться и смешиваться с двумя другими. Но противостояние номенклатурно-мафиозных и неформальных принципов организации общества носит принципиальный характер. По существу в этом противостоянии — выбор пути России в XХI век. Или страна изменит свою структуру в направлении информационного общества, основанного на горизонтальных связях, или окончательно превратится в типичную страну Третьего мира — авторитарно-мафиозный “придаток” передовых стран мира.

1997

1. Здесь и далее речь идет о неформалах-общественниках, явление неформалов как течения в молодежной субкультуре поскольку оно не связано с общественной активностью, требует отдельного исследования и здесь не рассматривается.

2. См. Шубин А. Гармония истории. М., 1992. С. 285-291; Исаев А. Экономическая демократия. Современная идеология традиционных профсоюзов России. М., 1997. С. 15-19; Шубин А. Социальная экология. // Исаев А., Шубин А. Демократический социализм — будущее России. М., 1995. С. 101-108; Шубин А. Ритмы истории. Периодическая теория общественныого развития. М., 1997. С. 4-5, 18, 37, 50-52.

3. Иногда это приводит к “упаднической” и даже агрессивно-истерической реакции некоторых участников движения на прошедший период его развития. Пример первого: Рябов П. Стратегия движения: генеральное отступление. “Община”, N 48. 1992 г. Пример второго: Фомичев С. Прелюдия к анархизму. “Третий путь”, N 44. 1996 г.

4. От политического монизма — к реальному плюрализму. Неформалы. Социальные инициативы. М., 1990. С. 57-58.

5. Юшенков С. Неформальное движение: общая характеристика и основные тенденции развития. Неформалы. С.45.

6. См. Шубин А. Ритмы истории. С. 29.

7. Акции экологического движения: руководство к действию. Ч.3. М., 1996. С. 24-25.

8. Мирясова О.А. Беседа с автором. 15 февраля 1997 г.

9. О роли неформального движения в событиях Перестройки см. Неформалы; Общественные самодеятельные движения. Проблемы и перспективы. М., 1990; Тоталитаризм в Европе ХХ века. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996. С. 489-492, 494; Шубин А.В. Гармония истории. М., 1992. С.182-193; Шубин А. Революция, которую мы пережили. 1988—1993 гг. // Исаев А., Шубин А. Демократический социализм — будущее России. С. 75-80)

10. Мирясова О.А. Беседа с автором.

11. См. Шубин А.В. Истоки Перестройки (1978—1984). М., 1997. С. 266-271, 311-315.

12. 30 лет движения. Неформальное природоохранное молодежное движение в СССР. Факты и документы. Под ред. Мухачева С.Г., Забелина С.И. 1960—1992. Казань, 1993. С. 25; Яницкий О. Экологическое движение в России. М., 1996. С.44; Саяпина Ю. Свои люди у природы” Про эко. N 11, 1996. С. 10.

13. Сумнительный К. Беседа с автором 1 октября 1996 г.

14. Там же.

15. Малютин М. Выбор после выборов. Неформалы. С.75.

16. Шубин А. Политика и педагогика: от “Общины” к Конфедерации анархо-синдикалистов. Неформалы. С.106.

17. См., например, Акции экологического движения: руководство к действию.

18. Мирясова О.А. Беседа с автором.

19. Яницкий О.Н. Социальные движения. 100 интервью с лидерами. М., 1991. С.30.

20. См., Шубин А. Ритмы истории. С. 29.

21. Затока А. Почему мы такие или пособие для понимания устройства Социально-экологического Союза. Вестник СоЭС. март 1994. С.4-5.

22. П.Рябов. Анархические письма. Письмо первое. “Наперекор”, 1997. N 5. С. 8-9, 13.

23. Исаев А. Экономическая демократия. Современная идеология традиционных профсоюзов. С.23, 45-46.

24. О наиболее крупном поселении такого рода общине “Китеж” см. Шубин А. “Град Китеж”. // Исаев А., Шубин А. Демократический социализм — будущее России. М., 1995. С. 27-32.

25. См. об этом Шубин А. Ритмы истории. С. 50-57.

Из: Шубин А.В. Преданная демократия. Перестройка и неформалы 1986—1989 гг.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Судьба неформалов