Skip to main content

Революция и контрреволюция в Советской России

Ни у кого не возникает сомнение в том, что в России в феврале (марте) 1917 г. началась революция. Однако когда она закончилась? Пала ли она под ударами контрреволюции или скончалась от внутреннего перерождения. Или просто прекратилась. Как стихает шторм. Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо определиться в терминах. Что такое революция? И что считать контрреволюцией?

Что такое революция?

Революция — явление всеобъемлющее, охватывающее все стороны жизни общества. Под революцией понимались и прорывы эволюционного развития, и качественные скачки в развитии, и переходы от одной социально-экономической формации к другой, и социальные перевороты, связанные с вторжениями в отношения собственности, и разрушительные социальные взрывы, и политические перевороты, своего рода “обвалы власти”[1]. Некоторые из этих точек зрения совместимы между собой, но, на мой взгляд, они трактуют явление либо расширительно, либо, напротив, заужено. В.И. Миллер стремился преодолеть противоречия между различными трактовками революции путем выделения революции как события (“обвал власти”), революции как процесса (“ломка” отношений и системы власти)  и революции как периода истории, под которым понимается “этап в развитии страны,  обычно следующий за падением старой власти или за ее острым кризисом, для которого характерны политическая (а подчас и экономическая) нестабильность, вполне естественная в этих условиях поляризация сил и, как следствие, непредсказуемость последующего развития событий»[2]. Этот подход не представляется вполне обоснованным. Во-первых, революция-событие — это политический переворот, который может быть частью революции, а может и не быть (крушение нацистского режима в Германии в 1945 г., многие военные перевороты). Революция как процесс и как период практически не отличимы друг от друга, но их критерии (кризис власти, нестабильность, поляризация сил и непредсказуемость событий) недостаточны, так как могут встречаться все вместе безо всякой революции. Но в идее В.И. Миллера есть существенное рациональное зерно, обусловленное особенностью языка. Социально-политические революции (а речь не идет о революциях в ином смысле слова, например, о научно-технических революциях) являются процессом, но в них выделяются события, которые современники также единодушно называют революциями. Так, в феврале (марте) 1917 г. началась Великая российская революция, в составе которой выделяются два социально-политических переворота – «Февральская революция» и «Октябрьская революция». Тем не менее, период революционных перемен имел место и в мае 1917 г., и в 1918 г. Революция не сводится к этим двум переворотам, это – более длительный процесс.

Более того, как показывает опыт 1905 г., революция – это нечто, что может обойтись без политического переворота. 1905 г. разделил понятия революции и переворота (как говорилось в XIX – начале ХХ вв. – «политической» и «социальной» революции).

Если говорить о социально-политической революции как о конкретном историческом событии, то это – хронологически ограниченный процесс от нескольких месяцев до нескольких лет. Характеризуя революцию, мы можем исходить из “классических” примеров: английского “Великого мятежа”  середины XVII в.,  Великой  Французской  революции  конца XVIII в., серии французских революций 1830 г., 1848—1852 гг., 1870—1871 гг.; Российских революций 1905—1907 гг. и 1917—1922 гг. (по поводу даты окончания этой революции идут споры).

Сущность этих явлений не может быть определена через изменения отношений собственности (в Английской революции этот фактор играет незначительную роль, и в центре внимания стоят религиозно-политические мотивы, разделяющие представителей одной группы собственников) или смену правящей элиты (не случилось в революции 1905—1907 гг.). Речь не может идти о смене общественной формации в ходе одной революции.

В то же время можно выделить ряд черт, которые объединяют все “классические” революции:

А). Революция — это социально-политический конфликт, то есть такой конфликт, в который вовлечены широкие социальные слои, массовые движения, а также политическая элита. Это сопровождается расколом существующей социальной элиты и либо сменой властной элиты, либо ее существенным дополнением представителями иных социальных слоев. Важный признак революции (в отличие от локального бунта) — раскол в масштабе всего социума (общенациональный характер там, где сложилась нация).

Б). Революция предполагает стремление одной или нескольких сторон конфликта к изменению системообразующих принципов общественного устройства, то есть такие принципы (или структуры), которые детерминируют (определяют) другие черты данной эпохи. Как правило, это – принципы формирования господствующей элиты (аристократическая традиция, собственность, принцип номенклатуры и др.). Революция начинается, когда массовые движения приступают к ломке таких системообразующих принципов и структур, которые не были преодолены эволюционным путем. Как правило это – принципы комплектования властно-имущественной элиты.

В). Революция — это социальное творчество, она преодолевает ограничения, связанные с существующими институтами разрешения противоречий и принятия решений. Революция стремится к созданию новых “правил игры”. Она отрицает существующую легитимность (иногда опираясь на прежнюю традицию легитимности, как Английская революция). Старая легитимность как раз и блокировала естественную, эволюционную смену части системообразующих структур. Поэтому революционные действия преимущественно незаконны и неинституционализированы. Революция не ограничена существующими институтами и законом, что иногда выливается в насильственную конфронтацию.

Таким образом, революция — это социально-политическая конфронтация по поводу смены системообразующих принципов организации общества (в том числе – принципов комплектования властной и имущественной элиты), преодолевающая существующую легитимность.

Казалось бы, понятие контрреволюция следует искать «от обратного». Это либо действия сил прежнего порядка по предотвращению успехов революции, либо сопротивление революционным преобразованиям после их начала, либо действия по ликвидации революционных «завоеваний» после революции. В первом случае речь идет о борьбе дореволюционного режима за самосохранение, в последнем – о реакционных преобразованиях в послереволюционный период. Однако для этого явления есть более удачное понятие – реакция (движение вспять). Контрреволюция – это оборотная сторона самой революции, ее составляющая, сила инерции, возникающая лишь во время движения. Если нет революции – нет и контрреволюции.

С возникновением революции расстановка сил первоначально ясна. Один лагерь выступает за перемены, другой – против. Но как только перемены начались, ситуация усложняется. Социально-политические и идейно-политические силы вступают в борьбу по поводу направления и глубины этих перемен. Если понятие глубины (радикальности) преобразований позволяет нам разделять противоборствующие силы на более и менее революционные. Но, во-первых, более умеренные силы не являются строго говоря контрреволюционными. Они не выступают против революции как таковой и поддерживают часть ее завоеваний. Во-вторых, радикальные действия по реализации одних задач революции могут препятствовать осуществлению других ее задач. Это значит, что более радикальные силы, реализующие, например, социально-уравнительные задачи (и в этом отношении являющиеся революционными), могут в то же время препятствовать реализации демократических задач (и в этом отношении являться контрреволюционными). Таким образом, сразу после слома старой власти соотношение революции и контрреволюции становится сложным, одни и те же силы могут быть частично революционными и частично контрреволюционными.

С учетом этих методологических обстоятельств мы можем дать типологию революционности (контрреволюционности) только с учетом типологии задач революции.

Задачи революции в формационной перспективе

Понимание характера революций связано с формационной теорией, возникновение которой можно отнести ко временам сен-симонистской школы. При всем различии взглядов на этот предмет, и марксисты, и их оппоненты согласны, что общество в своем развитии претерпевает ряд качественных изменений, проходит различные по своим системообразующим принципам эпохи, фазы общественного развития. В марксистской историографии употребляется понятие «социально-экономические формации». Мы будем употреблять привычное понятие «формация», имея в виду, что формации носят не социально-экономический, а комплексный социальный характер. В истории экономическая детерминанта действует далеко не всегда. Так что формации для нас – это структуры общества, обладающие рядом определенных системообразующих черт и сменяющие друг друга во времени. Причем мы предполагаем, что порядок смены формаций в Англии, Германии, России и т.п. один и тот же.

При всем разнообразии формационных концепций, вполне очевидно, что существуют качественные различия между традиционным (аграрным) и индустриальным обществами. Переход к специализации, управляемости и рационализму привел к социальным сдвигам, которые определили изменения практически всех сторон жизни общества. Часть задач этого перехода может быть решена эволюционным путем, но изменение принципов строительства социальной иерархии, характера элит не может произойти без системного конфликта социальных интересов, чреватого революцией.

Движение от традиционного общества к индустриальному имеет определенную динамику, которая на материале XIX-XX  вв. позволяет говорить о нескольких этапах («формациях»): «зрелое» традиционное общество («феодализм»), начальный этап перехода к индустриализму («абсолютизм»), индустриальная модернизация (эпоха революций и капитализма), «зрелое» индустриальное общество (государственно-монополистическое общество, «социальное государство»), начальный этап перехода к гипотетическому пост-индустриальному («моделирующему») обществу.

Революции традиционно рассматриваются как водораздел между формациями. Но в действительности смена формации не происходит во время одной революции. Это – более плавный процесс. И все же революции играют в нем важную роль, взламывая препятствия для обновления социальной иерархии, которые не были устранены эволюционным путем.

Как писал Н. Чернышевский, существуют периоды напряженной работы, когда человечество за короткий срок решает гораздо больше назревших задач, чем в периоды эволюционного развития. Но во время революционных периодов неизбежно наступает утомление масс, нередко происходит частичное разрушение социально-культурной среды, составлявшей почву для дальнейшего развития страны, и ряд задач революционного прорыва остаются нерешенными. Наступает откат, стагнация, а иногда и реакция. Эволюция и последующие революции вынуждены «доделывать», «доводить» работу, которая была намечена предыдущей революцией. С этой точки зрения понимание характера прошедших революций важно для определения задач последующих.

С учетом этих замечаний мы можем предложить типологию революций в рамках одной исторической фазы («формации»).

А). Межформационная революция. К ее началу новые общественные отношения уже вызрели. Задача этой революции — разрушить то в структуре общества, что препятствует переходу к новой формации. Нередко это не удается сделать с первого натиска.

Б). Ранние революции. В условиях зрелой формации начинают вызревать предпосылки следующей  эпохи. Но они еще очень слабы, чтобы произошла новая смена формации. Именно в такие периоды случаются революции, которые в марксистской традиции получили удачную приставку «ранне-». «Раннебуржуазные», например. Эти революции не создают капиталистической системы, а служат стартовым выстрелом в забеге к ней. Классическим примером такой революции является английский «Великий мятеж».

В). Доводящие революции – доделывают, доводят работу межформационных революций в случае их частичной неудачи. Примером «доводящих» революций являются, например, «Славная революция» 1688 г. в Англии, которая является доводящей в отношении «Великого мятежа» XVII в., Июльская революция 1830 г. во Франции во след Великой французской революции.

Революции решают три группы задач: национальные, гражданско-демократические и социальные.

— Решение «национальных вопросов» обеспечивает этногенетические задачи — либо организацию социально-культурного пространства (нации, национальной общности), либо защиту этно-национальных меньшинств или ликвидацию национально-колониального господства. Отсюда следует разделение национальных задач на объединительные (например, революции в Германии и Италии 1848—1849 гг.) и национально-освободительные (например, Нидерландская революция XVI в.).

— Решение гражданско-демократических задач призвано укрепить гражданские права личности, механизмы обратной связи между правящей элитой и населением, расширить социальные слои, допущенные в правящую элиту и влияющие на ее политику.

— Решение социальных задач должно обеспечить расширение социальных прав большинства населения, укрепление социальной защиты, снижение уровня социального расслоения.

Либеральная часть элиты рассчитывала ограничиться гражданскими задачами. Но процесс развития индустриального общества зашел значительно дальше, в России уже давно происходил промышленный переворот, сопровождавшийся урбанизацией и аграрным перенаселением. Уже «генеральная репетиция» 1905 года показала, что, раз начавшись, революция не могла удержаться в анти-аристократических рамках. Россия была обречена на то, чтобы решать задачи межформационной революции, войти в эпоху конфронтации между индустриальным и традиционным укладами Российского общества. Используя кальку с привычного нам языка, ее можно условно назвать «индустриалистической». Революция 1917 г. не могла не стать социальной.

Более того, являясь, по определению Т. Шанина, «развивающимся обществом»[3], Россия втягивалась в глобальную систему, которая приступила к решению задач, характерных для следующего этапа развития индустриального общества. Ориентируясь на западно-европейскую ситуацию, политические силы ставили «завышенные» задачи. Быстрое развитие индустриального сектора в России, разрастание рабочего класса, еще в значительной степени маргинализированного, длительная традиция развития социалистического движения – все это способствовало постановке левыми социалистами вопроса о «перерастании» буржуазной революции в социалистическую. В России эту позицию отстаивали радикальные идеологи партии эсеров, прежде всего М. Гоц[4]. Эсеры в начале века вырвались вперед в осознании перспектив революции, так как они не были скованы идеями о пролетарском характере социалистической революции и обязательном вызревании предпосылок социализма на почве крупной капиталистической промышленности. Они видели своей задачей проведение аграрной революции, которая создаст предпосылки не для капитализма, а именно для социализма.

Как известно, постановку вопроса о «непрерывной революции», продолжая мысль К. Маркса, отстаивали А. Парвус и Л. Троцкий, и несколько осторожнее – В. Ленин.

Таким образом, революционные движения стремились не только к решению межформационных задач, но и ставили вопрос о переходе к решению задач следующего уровня. И для такой постановки вопроса были объективные основания. Уже революция 1905 г. показала, что события в городской и деревенской среде развивались по разным алгоритмам. В деревне революция взламывала межформационный барьер помещичьего землевладения, решая задачи, воспринимавшиеся марксистами как капиталистические, а народниками – как создание предпосылок для социалистического развития на основе общинной традиции. В городе ставились уже задачи «рабочего вопроса». Они воспринимались как пролетарские и социалистические. Сегодня, когда у нас за плечами опыт ХХ века, мы лучше представляем себе формационную перспективу того времени. Индустриальное общество в своем развитии должно было пройти еще стадию «социального государства» (социально-ориентированного, государственно-регулируемого), то есть индустриально-этакратического общества, характерного для ведущих стран мира во второй половине ХХ в. Задачи, направленные на защиту социальных прав рабочих, объективно носили не собственно социалистический, а социал-этатистский характер.

Если бы индустриалистические и социал-этатистские задачи решались последовательно, то соотношение революционных и контрреволюционных сил было бы очевидно. Но в динамичном, многоукладном обществе, которое стремительно переходит от традиционного общества к индустриальному, задачи двух уровней решались одновременно, и радикализм в решении одной группы задач препятствовал решению другой группы. Получалось, что революционность в решении одних задач становилась контрреволюционной в отношении других.

Очевидная незавершенность революции 1905—1907 гг. ставила в повестку дня вопрос о «доводящих» революциях – и типологически близких либеральной «Славной революции» (как планировали организаторы военного переворота в феврале 1917 г.), и социальной революции, которая немедленно регенерировала структуры Советов в том же феврале 1917 г. Задержка с реализацией программы социальных преобразований, намеченных 1905 годом, привела к быстрой эскалации революционного процесса в марте-октябре 1917 г. и перерастанию его в скоротечную гражданскую войну ноября—декабря 1917 г. по сценарию декабря 1905 г., но с иной позицией солдатской массы и, соответственно – с другим исходом вооруженной борьбы. В этом отношении можно сказать, что только большевики сумели извлечь адекватные уроки из революции 1905—1907 гг. Не случайно теория «перманентной революции», предложенная для России в 1903—1905 гг., своевременно трансформировалась в теорию «перерастания» революции, провозглашенную в апрельских тезисах 1917 г.

Те задачи, которые в 1905 г. не могли реализоваться из-за «раннего» характера соответствующего революционного потока, в 1917 г. стали адекватными ситуации. Понимание этого стало ключом к политическому успеху в 1917 г.

Альтернативы

В силу многообразия решаемых ею задач, революция представляла собой сложный комплекс нескольких революционных потоков. С учетом их социального содержания выделяются «буржуазный», пролетарский, солдатский, крестьянский, национальный потоки.

Национальные задачи в революции естественным образом противоречили друг другу. В условиях ослаблением имперского центра неравноправные в прошлом народы стремились к созданию национальных государств, часть русского и еврейского населения – реализоваться в условиях общей трансформации всего имперского пространства. И только национальные стремления консервативной части русского народа могут характеризоваться как контрреволюционные, направленные на сохранение прежнего государства, основанного на привилегиях русского или православного населения. В силу того, что Россия объединяла несколько формационно-цивилизационных блоков, национальные задачи были актуальны прежде всего на ее окраинах, а в центральной части практически полностью поглощались социальными и демократическими. Национальное движение русского народа было почти полностью отдано в руки контрреволюции.

Остальные потоки революции характеризуются по социальным силам, но при определении их задач возникают определенные трудности. Дело в том, что указание на классовое содержание «потока» является условным. Даже политически активная часть какого-либо класса не придерживается единой позиции. Классовая характеристика тех или иных сил относится к преобладающему социальному составу их сторонников, который также не однороден.

Движение либеральной интеллигенции можно характеризовать как «буржуазное» с большими оговорками. Это не было движение буржуазии, буржуазия поддерживала не только либералов. Основание для такой характеристики заключается прежде всего в том, что в результате победы либералов может победить капиталистическое («буржуазное») общество. Но тогда рабочее движение можно было бы характеризовать как «бюрократическое», ибо в результате его успеха как правило усиливаются позиции бюрократии – господствующей элиты в системе этатизированного индустриального общества и социального государства. «Пролетарский» поток реализует задачи социальной революции, что в индустриальной фазе означает переход к социальному государству.

Крестьянское движение ставило четкие тактические задачи – получение земли и автономии от городских властей («земля и воля»). Быстрая реализация этой задачи, которая была осуществлена в конце 1917-начале 1918 гг., показала, что этого недостаточно для создания устойчивой модели нового общества. Стратегические задачи крестьянской революции формулировали эсеры, лидеры которых в подавляющем большинстве относились к интеллигенции.

Солдатская масса, разросшаяся в условиях мировой войны, в силу маргинального характера своего социального положения, колебалась между эсерами (в силу крестьянских корней большинства солдат) и большевиками (в силу их пацифистских и радикальных лозунгов, импонировавших солдатам, уставшим от войны и неопределенности). Солдатское движение также казалось чисто тактическим по своим задачам. Война закончится, и мобилизованные массы вернутся к мирному труду. Однако выяснилось, что ситуация значительно сложнее – в условиях милитаризации образовался слой людей, привязанных к военной службе, связанной в условиях революции со значительными вольностями и, в то же время – политическим влиянием, а затем и властью. Та часть «войска», которая сделает войну своей профессией, в большинстве своем пойдет за большевиками, что даже позволит Ю. Мартову характеризовать большевиков как солдатскую партию. Но это, безусловно, заужение социальной опоры большевизма. Большевики не были исключительно солдатской партией. Они вели за собой маргинализированные пролетарские и полу-пролетарские слои, к которым относились и солдаты.

Таким образом, способность социального слоя  формулировать определенную стратегию, соответствующую его интересам, условна. На это обращал внимание В. Ленин еще в работе «Что делать». Ни рабочая, ни крестьянская, ни солдатская среда сама могла формулировать только общие запросы к социальным изменениям, а выработка стратегии решения социальных проблем ложилась на интеллигенцию, лидировавшую в политических партиях. С точки зрения идеологов социалистических партий, именно их стратегия была наиболее революционной. Союзники по реализации стратегии воспринимались как менее революционные попутчики, а противники – как часть контрреволюции.

Революция представляла собой борьбу альтернатив, которые воспринимались друг другом как контр-революционные, но каждая по-своему вела по пути, который открывала революционная эпоха, исключая возвращение к пред-революционному состоянию. В этом отношении и кадеты, и эсеры, и коммунисты были революционными силами. В то же время часть революционных партий в какой-то момент начинали стремиться к прекращению революционных потрясений, полагая, что наступает время для эволюционной конструктивной работы. Эта позиция может характеризоваться как контр-революционная. Кадеты стали занимать ее уже весной 1917 г., большевики после прихода к власти также стали предпринимать усилия к стабилизации возникшего режима и новой социальной системы. Но в их политике сочетались как революционные задачи (проведение качественной трансформации общества), так и контр-революционные – стабилизация положения, отказ от изменения тех или иных сторон жизни и от прежних лозунгов («фабрики – рабочим», например), подавление массовых социальных движений. Процесс замещения революционных задач контр-революционными в политике большевиков растянулся вплоть до окончания революции в начале 20-х гг. Но идеология большевизма предполагала полное отождествление собственной политики с революцией и интересами рабочего класса. Поскольку другие партии и классы выступали против этой политики, они воспринимались как носители буржуазной и мелкобуржуазной контрреволюции.

В 1917 г. аналогичный процесс проходил и с партиями, представители которых вошли во временное правительство. После свержения правительства социалистические партии перешли в оппозицию, но не отказались от выдвижения революционных задач. Свою борьбу против большевиков они воспринимали как борьбу за революцию против своеобразной формы реакции. Причем первоначально социалисты воспринимали радикалов (большевиков, левых эсеров, анархистов) в одномерной парадигме «регресс – прогресс», в которой «забегание вперед» было ошибкой, облегчающей задачи контрреволюции. Лишь позднее, в 20-е гг. меньшевиками и эсерами начинает разрабатываться проблема альтернатив как революции, так и контрреволюции. При таком многомерном взгляде большевизм может восприниматься и как своеобразная форма контрреволюции, альтернативная монархической, «белой». Такая контрреволюция может характеризоваться как бюрократическая, милитаристская, маргинальная. Поскольку большевизм оказался центральным фактором и победившей силой в революции и гражданской войне, то и оценка революционности-контрреволюционности других сил зависит от оценки характера большевизма. Между тем характер большевистского движения, его место в революционном процессе менялось от этапа к этапу.

От февраля к октябрю 1917 г.

На первом этапе революции, до прихода большевиков к власти, на повестке дня стояли прежде всего задачи межформационной революции, преодолением остатков феодально-аристократической системы. Социалистические партии ставили также ранне-социал-этатистские задачи, но по-разному. Выявилось противостояние двух концепций революции. Одна концепция предполагала импортирование социально-политической модели более развитых (прогрессивных) обществ Запада: стимулирования  развития капиталистических отношений, парламентской демократии, государственных гарантий гражданских и некоторых социальных прав. Эту концепцию наиболее последовательно отстаивали кадеты, но к ней склонялись и представители правого крыла социалистических партий. Идея Учредительного собрания, вытекавшая из этой концепции, имела гораздо более широкую поддержку, так как этот механизм воспринимался как демократический способ легитимизации завоеваний революции. Поскольку легитимизация итогов революции обеспечивает ее успешное завершение, требование Учредительного собрания для большинства партий «демократии» было квинтэссенцией революционной позиции.

Другой взгляд, который поддерживали большевики, анархисты и левое крыло социалистов, исходил из необходимости решать вставшие перед страной задачи, опираясь на структуры самоорганизации трудящихся. С началом революции вся страна покрылась сетью советов, фабзавкомов, комитетов и союзов. Их влияние превосходило власть «вертикали власти». Борьба между сторонниками укрепления новой «вертикали» и укрепления принципиально новой демократии самоуправления разделила политическую элиту. Выбор парламентской или советской концепции демократии определял и путь решения социальных задач – либо регулирование социально-экономической жизни отношений законом, принятым демократически сформированной политической элитой, либо переход основных средств производства (земли, фабрик) в руки тех, кто на них работает с последующим саморегулированием снизу, советами. Характерно, что, выступая за передачу фабрик рабочим, земли крестьянам, а власти советам, лидеры большевиков в то же время подчеркивали необходимость управления хозяйством из единого центра. Их концепция, таким образом, также предполагала выстраивание новой «вертикали власти», но они не признавали, что эта вертикаль может противостоять интересам трудящихся.

Часть социалистов искала компромисс между этими двумя моделями, выдвигая идею «однородного социалистического правительства», опирающегося на советы и в то же время признающего авторитет Учредительного собрания.

Это противоречие двух революционных стратегий отражала двойственность ситуации, сложившейся в стране и известной как двоевластие. С началом революции реальная власть в столице перешла в руки органов рабочих и солдатских советов. Их лидеры действовали по принципу морального воздействия на массы, представленные в советах. В провинции власть первоначально сосредоточилась в руках более элитарных общественных комитетов. Центральная власть Временного правительства оказалась в руках известных стране политиков либерального лагеря, которые, однако, не имели реальных рычагов власти.

Всероссийские съезды советов крестьянских (май) и солдатских и рабочих (июнь) депутатов дали умеренным социалистам (ПСР, РСДРП-меньшевики) механизм  «обратной связи» с общественно активными слоями рабочего класса и крестьянства. Но угроза потерять союз с буржуазией и интеллектуальной элитой пугала умеренных социалистов, которые видели в разрыве с ними опасность экономического саботажа и потери поддержки справа в борьбе против большевизма. В итоге лидеры социалистических партий не решились заменить кадетов на большевиков и создать «однородное социалистическое правительство», опирающееся на советы и способное проводить реформы без оглядки на цензовые слои.

Маргинализация социальной структуры в результате войны и социально-экономического кризиса привела к росту социального отчаяния и пацифистских настроений. Абстрактные требования мира и хлеба пользовались огромной популярностью. Силой, которая взяла на себя консолидацию радикальных солдатских и рабочих масс, стали большевики.

Противостоящие социально-политические концепции революции пришли в открытое столкновение в июле 1917 г. С точки зрения большевиков Временное правительство с этого момента стало контрреволюционным, хотя на деле оно продолжало реализацию как демократических (например, провозглашение республики, подготовка Учредительного собрания), так и социальных задач (принятие подготовленного В. Черновым закона об ограничении земельных сделок). Однако реализация социальных задач очевидно запаздывало по сравнению с обострением социальной ситуации. Силы, лояльные Временному правительству, проводили локальные акции по сдерживанию и подавлению крестьянского движения. Такая политика была вызвана стремлением социалистов сохранить широкий социальный фронт (включая «прогрессивную» буржуазию) и таким образом найти баланс в решении демократических и социальных задач, при котором направление социальных реформ должен выбрать народ с помощью выборов Учредительного собрания. Отождествление демократических задач революции с идеальной подготовкой выборов привело к очевидному перекосу, при котором понятые таким образом демократические задачи стали мешать реализации и социальных, а отчасти и иных демократических задач (ограничения гражданских свобод после июля 1917 г.). В этом отношении контрреволюционные черты политики Временного правительства проступили более явственно, чем революционные, что привело к падению его авторитета – в том числе и в среде социалистических партий. К осени 1917 г. даже центристы в партиях эсеров и меньшевиков требовали более активных социальных преобразований и пацифистской политики.

От Октября к гражданской войне

7-8 ноября 1917 г. большевики пришли к власти и создали “советское” и “пролетарское” государство, опиравшееся на часть рабочей и крестьянской массы, представленной в советах, и на тыловые гарнизоны. В отношении демократических задач революции установление диктатуры является контрреволюцией и именно так воспринималось сторонниками партий эсеров и меньшевиков. Однако антидемократизм большевистского переворота был не безусловным.  Во-первых, власть была передана органам, созданным съездом советов – единственным на тот момент органом массового представительства, символизировавшим демократию. Большевики признавали, что Учредительное собрание может обеспечить более широкое представительство населения, и считали свое правительство также временным. Они были готовы включить в систему новой власти левое крыло социалистов (в итоге им оказалась партия левых эсеров), если оно готово немедленно решать задачи социальных преобразований и выхода из войны. Таким образом, большевики предложили форсировать решение социальных задач революции ценой незначительного ограничения демократии. Поскольку Временное правительство также шло по пути ограничения демократии, аналогичные действия большевиков были лишь отказом от коалиционной демократии, опирающейся на партии, в пользу советской демократии, опирающейся на сеть самоорганизации радикальной части населения. Попытки правых большевиков, левых эсеров, профсоюза железнодорожников Викжель добиться создания более широкого демократического фронта не удались. Итогом этого стало проведение социальных преобразований «узким фронтом», что было чревато дефицитом культурных кадров, обилием «управленческих ошибок». Однако такая опасность важна при проведении преобразований сверху, в то время как большевики первоначально стремились проводить преобразования «снизу», чисто революционным путем. Продуктом нового этапа революции стала красногвардейская атака на капитал, стихийный раздел земли, самодемобилизация армии.

Однако, стимулировав социальную революцию снизу, большевистское руководство все более существенно ограничивало демократию в масштабе страны. Ключевым актом на этом пути стал разгон Учредительного собрания, который исключил компромисс революционных сил и разрушил систему обратной связи с крестьянским большинством населения страны. Сделав ставку на городскую революцию, решавшую социал-этатистские задачи, большевики некоторое время надеялись сочетать их с интересами крестьянства. Свидетельством этого стали уступки большевиков левым эсерам при принятии закона о социализации земли. Крестьянство оставалось революционной силой, решавшей задачи межформационной революции. Оно в своем большинстве поддерживали эсеров, были согласны с дальнейшим развитием революции в сторону социализма. Но только при условии гарантий прав на землю и произведенный на ней продукт, автономии от городских властей.

Российская революция была мощным движением огромных людских масс, которые стремились изменить свою жизнь к лучшему. Эта революция первоначально ставила перед собой три важнейших цели: народовластие, политическую свободу («волю») и социальную справедливость. Справедливость понималась как передача в полное распоряжение земли крестьянам, а фабрик — рабочим. Рабочие, крестьяне и интеллигенты считали, что народовластие обеспечит переход к свободному труду на своей земле и своих предприятиях. Разогнав Учредительное собрание, большевики нанесли удар по народовластию. Большевики проводили аресты недовольных и на время прекратили перевыборы в советы, чтобы не потерять большинство и в них. В политике большевиков углублялось противоречие между политическими и социальными задачами революции. До середины 1918 г. радикальные массы не замечали это противоречие, воспринимали его как россыпь досадных недоразумений, не замечая за деревьями леса.

В 1917 г. Ленин, как и анархисты, рассчитывал на самоорганизацию масс, которые, лишь при общем руководстве коммунистов и их союзников, смогут создать основы коммунистических отношений. Ведь эти отношения в соответствии с теорией марксизма естественно вытекают из краха капитализма. Но жизнь оказалась сложнее, переход от капитализма к новому обществу вел через хаос, результаты самоорганизации разочаровывали. Нужно было выбирать – или самоорганизация, самоуправление, низовая демократия, или «строительство» нового строя, новой экономики, а значит – управление, подчинение, диктатура. Советская самоорганизация была для Ленина средством, а коммунизм – целью. Выбор было сделать легко.

В апреле 1918 г., в разгар сложной политической борьбы, Ленин считает возможным переосмыслить многое из того, что было сформулировано им в 1917 г. Новое кредо Ленина называлось «Очередные задачи Советской власти». Ленин формулирует задачи создания государства-фабрики, управляемой по единому плану. Эта стратегия предполагает укрепление вертикали управления, преодоление социальной стихии[5].

Такая система объективно вела в сторону классового господства технократии и бюрократии – новой по составу, менее компетентной, но более решительной в достижении собственных социальных целей благодаря партийной сплоченности и милитаризации. Вплоть до начала большой гражданской войны в мае-июне 1918 г. в политике большевиков чувствовалось и стремление к компромиссу с капиталистическими управленцами-технократами. Это, наряду с Брестским миром, вызывало возмущение левых коммунистов, левых эсеров и анархистов.

Важнейшей демократической составляющей стратегии большевиков была высокая вертикальная мобильность. Новая правящая элита теперь формировалась из наиболее активной и радикальной части социальных низов, маргинальных слоев и части прежней элиты, готовой принять большевистские принципы или по крайней мере сохранять лояльность новому режиму. Комплексный состав большевистской элиты и маргинальный характер социальных слоев революционной эпохи затрудняет определение социального характера большевистской диктатуры. Она формировала этократическую систему, в которой господствует не рабочий класс, а бюрократия и технократия. Новая элита находилась в стадии формирования и стремилась к динамичным переменам (технократический стереотип поведения), а не сохранению существующих структур (бюрократический стереотип поведения). Большевистская технократия была тесно связана с городскими низами (рабочий класс и «плебейские» маргинальные слои), однако эта связь не позволяет считать диктатуру «пролетарской» — коммунисты беспощадно подавляли выступления рабочего класса, будь то движение уполномоченный в 1918 г. или забастовки в Астрахани в 1919 г. и Петрограде в 1921 г.

Однако решая социальные задачи революции, технократия опирается на городские слои. В отсутствие механизмов согласования интересов разных социальных слоев социальная революция в городе и в деревне шли к столкновению, вызванному нарушением снабжения городов. И это столкновение было объективно контрреволюционным в отношении задач, выдвинутых Великой российской революцией, так как фактически исключало реализацию ее демократических задач и крайне затрудняло защиту социальных прав как крестьян, так и рабочих. Даже такая задача, как выход из войны, ради осуществления которой были принесены жертвы Бреста, оказалась под угрозой – Мировая война сменилась Гражданской.

Нарастание контрреволюции в ходе гражданской войны и «военного коммунизма»

Когда интересы городской революции вошли в конфликт с интересами большинства крестьян (среднего и зажиточного), большевики решились на раскол социальной базы революции, что объективно имело контрреволюционные последствия. 13 мая 1918 г. был принят декрет «О чрезвычайных полномочиях народного комиссара по продовольствию», известный как Декрет о продовольственной диктатуре. Теперь продовольствие отчуждалось у крестьян насильственно по символической цене. Создавались продотряды — голодные рабочие должны были сами идти войной на деревню, разжигая там огонь классовой борьбы. Опорой «пролетариата» (в действительности — городских деклассированных слоев) становился «брат по классу» — бедняк, который не смог создать крепкое хозяйство даже после получения земли. Впоследствии, объединившись в июне 1918 г. в комбеды, бедняки станут новыми эксплуататорами деревни — они будут получать половину отобранного у крестьян хлеба. Объективно это решение было контрреволюционным в отношении революционному процессу передачи земли крестьянству.

Попытки советов Саратовской, Самарской, Симбирской, Астраханской, Вятской, Тамбовской, Казанской губерний сопротивляться продовольственной диктатуре были пресечены. Усилились чистки советов, начались их разгоны. 27 мая был принят декрет ВЦИК СНК, ставший шагом к ликвидации власти советов на местах. Местные продорганы подчинялись наркомату продовольствия. Затем и другие органы советов были подчинены наркоматам. Таким образом ликвидировалась сама власть советов, ради которой совершалась «Октябрьская революция». Общество теряло легальные пути сопротивления действиям правительства. Широкомасштабная гражданская война становилась неизбежной.

После заключения Брестского мира основная тяжесть продовольственной диктатуры должна была лечь на крестьян Поволжья, Северного Кавказа и Сибири. Получив землю, они теряли ее плоды. Между тем через Сибирь эвакуировались во Францию корпус бывших военнопленных чехословаков, руководители которых были близки по взглядам к социал-демократам. В конце мая местные большевистские власти попытались разоружить некоторые чешские части. В ответ они восстали. К чехословакам присоединились боевые дружины эсеров, мобилизовавшие в повстанческую армию тысячи крестьян. Часть Поволжья, Сибирь и Урал перешли под власть «Комитета членов Учредительного собрания» (Комуч) и других антибольшевистских правительств. На этом этапе противники большевиков выступали за осуществление демократических задач революции, но в условиях гражданской войны они и сами не соблюдали демократических норм. Отношение к социальным задачам оставались таким же, как и во время Временного правительства – выжидательным. Если Комуч и правительство Директории пытались сохранять «завоевания революции», то после колчаковского переворота в ноябре 1918 г. Советской республике противостоял откровенно контрреволюционный фронт «белых».

С началом гражданской войны развернулась политика ускоренной замены рыночных отношений государственным управлением и распределением получила название «военного коммунизма». Создавая его, большевики решали две задачи: создавали основы нового общества, как казалось — принципиально отличного от капитализма, ликвидирующего эксплуатацию человека человеком, и концентрировали в своих руках все ресурсы, необходимые для ведения войны. Комментируя социальную модель большевизма, лидер ПСР В. Чернов писал: "Это колоссальная машина, в которую история подает наличных людей, с их слабостями, навыками, страстями, мнениями, как человеческое «сырье», подлежащее беспощадной переработке. Из нее они выйдут, удостоверенные «личной годностью», каждый на свою особую жизненную полочку, штампованные, с явным клеймом фабричного производства. Они частью попадают в отдел по утилизации отбросов; остаток подлежит беспощадному уничтожению[6]". Для стабилизации диктатуры был развернут массовый террор, направленный не только против старой элиты, но и против широких слоев трудящихся.

Редактор «Известий» Ю. Стеклов признавал среди своих: «Никогда, даже в злейшие времена царского режима, не было такого бесправия на Руси, которое господствует в коммунистической Советской России, такого забитого положения масс не было. Основное зло заключается в том, что никто из нас не знает, чего можно и чего нельзя. Сплошь и рядом совершающие беззакония затем заявляют, что они думали, что это можно. Террор господствует, мы держимся только террором»[7].

В условиях, когда промышленность была разрушена, и работали только предприятия, ремонтировавшие транспорт и вооружения, главным ресурсом была продукция сельского хозяйства, продовольствие. Необходимо было накормить бюрократию, рабочих и военных. При этом большевистская власть была против того, чтобы горожане свободно покупали продовольствие у крестьян, ведь в этом случае преимущества получали более состоятельные люди, сохранившие накопления и имущество, которое можно было обменять на хлеб. Большевистская власть опиралась на наиболее обездоленные слои населения, а также на массу красноармейцев, партийных активистов и новых чиновников. Преимущества при распределении продовольствия должны были получать именно они. Торговля была запрещена, вводилась система «пайков», при которой каждый человек мог получать продовольствие только от государства. Эта система создавала абсолютную зависимость человека от государства.

В январе 1919 г. был введен колоссальный продовольственный налог — продразверстка. С его помощью из крестьян удалось выколотить больше хлеба — за первый год продовольственной диктатуры и начала продразверстки (до июня 1919 г.) было собрано 44,6 млн. пудов  хлеба, а за второй год (до июня 1920 г.) — 113,9 млн. пудов. Напомним, что только за ноябрь 1917 г. еще не разгромленный продовольственный аппарат Временного правительства собрал 33,7 млн. пудов[8] — без расстрелов и гражданской войны в деревне.

Куда шло это продовольствие? Значительная его часть просто сгнивала: "Из Сибирской, Самарской и Саратовской губернских организаций, закупающих ненормированные продукты, везут мерзлый картофель и всякие овощи. В то же время станции Самаро-златоустовской и Волго-бугульминской железных дорог завалены хлебом в количестве свыше 10 млн. пудов, которые за отсутствием паровозов и вагонов продорганам не удается вывезти в потребляющие районы и которые начинают уже портиться[9]".

Попытка «прорыва в будущее» с помощью грубого насилия и тотальной централизации обернулась провалом в прошлое. Вместо посткапиталистического общества получилось дофеодальное – доиндустриальная деспотия, в которой корпорация поработителей собирала дань с крестьян, убивая сопротивляющихся.

Система «военного коммунизма» оказалась контрреволюционной в отношении практически всех задач, поставленных Великой российской революцией в 1917 г. Эта политика вызвала массовое недовольство рабочих, крестьян и представителей интеллигенции. Сопротивление «военному коммунизму» на территории советских республик объективно носило революционный характер, оно как правило развивалось под советскими лозунгами.

Можно говорить о Крестьянской войне 1918—1922 гг. – самой масштабной в истории нашей страны. В отличие от крупных волн крестьянский восстаний (таких как события 1861—1862 гг. и 1928—1932 гг.) крестьянские войны имеют один или несколько постоянных очагов, с которыми государство не может справиться в течение длительного времени – большей части войны. Но война разливается шире этих очагов, вспыхивает множеством более скоротечных, но нередко более массовых восстаний. Наиболее устойчивым очагом этой войны было Махновское движение[10]. Но ее география и формы были гораздо шире.

Наиболее массовым было движение дезертиров. Это было продолжением антивоенного движения 1917 года. Уклоняясь от мобилизации, крестьянские парни уходили в леса и начинали партизанить против коммунистов, создавая отряды «зеленых». Они убивали советских работников, нападали на небольшие отряды красной армии. Сотни тысяч «зеленых» партизанили в Московской, Ярославской, Костромской, Вологодской, Владимирской, Тверской и др. губерниях. В январе-июле 1919 г. восстания произошли в 124 уездах европейской части России[11].

Вторым источником потрясений было изъятие хлеба и лошадная повинность. Здесь сильнее всего страдали хлебные и прифронтовые районы Черноземья и Поволжья. Дело было не только в тяжести самой повинности, но и в злоупотреблениях местных коммунистов, которые бандитствовали хуже бесконтрольных атаманов. Так, председатель Сенгилеевского уездного комитета РКП(б) по любому поводу отправлял крестьян в «холодную», избивал их, отнимал понравившиеся ему вещи. Его бойцы следовали за руководством, и грабеж принимал нестерпимые масштабы. Бойцы продотряда, явившегося в уезд не были трезвенниками, а напившись, открывали пальбу на улице[12]. «Гуляние» продотряда в селе Новодевичьем кончилось плачевно – 5 марта крестьяне ударили в набат (то-то коммунисты потом так торжественно сбрасывали колокола с церквей – в одной лишь антирелигиозной кампании дело), сбежались да скрутили коммунистов. Председателя Сенгилеевской ЧК убили. Так началось одно из крупнейших в истории гражданской войны восстаний, известное как «чапанная война» (по названию крестьянской одежды). Она охватила Симбирскую, Пензенскую, Уральскую, Оренбургскую и Казанскую губернии. Только в Сенгилеевском очаге восстания поднялось 25 тыс. крестьян. К ним присоединился пехотный полк в Самаре, но он не сумел овладеть городом.

Потомки пугачевцев взяли Ставрополь на Волге (ныне Тольятти), блокировали Сызрань, угрожали Самаре. 11 марта красные перешли в контрнаступление и 14 марта подавили основные очаги восстания.

В момент наивысшего подъема восстания в нем участвовало 180 тыс. крестьян. Но создать устойчивую организацию повстанцы не смогли, восстание было подавлено. Погибло более 2000 крестьян и несколько сот коммунистов[13].

«Чапанная война» отличается от «махновщины» и «антоновщины» большими масштабами, но и скоротечностью. Внезапно начавшись, она вскоре и прекратилась. Крестьяне показали коммунистам опасность своего гнева, четко выдвинули требование прекращения злоупотреблений (и Ленин показал на VIII съезде партии, что понял это). Но и содействовать белым «чапанные» не желали. Их больше устроило бы примирение воюющих сторон на какой-то срединной основе, сохраняющей завоевания Октября (как не вспомнить платформу эсеров, которая еще несколько месяцев назад считалась «белой», а еще раньше получила поддержку крестьян на выборах, и почти тогда же легла в основу большевистского «Декрета о земле»). Крестьяне говорили: «Нам надоела война, почему коммунисты не примирятся с белогвардейцами, мы желаем мира»[14].

Объясняя, почему поднялись на борьбу, крестьяне говорили: «мы с радостью прогоняли чехов и встречали власть советов, но когда с нас стали требовать все, мы стали обижаться на Советскую власть…»[15]

В наказах своим делегатам крестьяне писали, что были вынуждены «восстать не против Советской (власти), но против коммунистических банд с грязным прошлым и настоящим», которые «ставят диктатуру», кооптируют в советы своих приспешников и не считаются с нуждами крестьян, грабят и делают всевозможные «пакости». Они требовали «крестьянского самоуправления», выборов в советы от крестьян, «но не только из одних рабочих и коммунистов»[16].

Суммируя мнения крестьян, повстанческий штаб заявлял в своем воззвании: «Мы объявляем, что Советская власть остается на местах, советы не уничтожаются, но в советах должны быть выборные лица, известные народу – честные, а не те присосавшиеся тираны, которые избивали население плетями, отбирали последнее, выбрасывали иконы и т.п… Да здравствует советская власть на платформе Октябрьской революции»[17].

Восставшие выступали за Октябрьскую революцию и советы, но против коммунистов, предвосхищая лозунги Кронштадтского восстания 1921 г.

В воззвании повстанческой комендатуры Ставрополя, который стал центром восстания, также говорилось: «Мы ни на шаг не отступаем от Конституции РСФСР и руководствуемся ею». Восстание направлено против «засилья коммунистов»[18].

Лозунги этого восстания опровергают не только коммунистические, но и белогвардейские мифы о гражданской войне, получившие продолжателей в современной историографии. Реальность крестьянских восстаний не оставляет камня на камне, например, от выводов М. Бернштама[19] об «историческом единородстве повстанчества и всего народного сопротивления с белым движением». Не выдерживает проверки фактами и мнение Т.В. Осиповой о том, что «крестьянское сопротивление носило, вне всяких сомнений, антисоциалистический характер»[20]. Лозунг «чапанной войны» «Да здравствует советская власть на платформе Октябрьской революции!» трудно признать антисоциалистическим. Это же касается и других крупнейших очагов крестьянской войны. Махно выступал не только за социализм, но даже за коммунизм, лидеры Тамбовского восстания действовали в русле эсеровских лозунгов. Сама Т.В. Осипова признает значительное влияние на повстанцев эсеров и идеи советов без коммунистического диктата. Справедливости ради укажем на то, что Т.В. Осипова напомнила М. Бернштаму, что крестьянское движение «не поддержало и режим белых»[21]. Лишь меньшая часть крестьянского движения поддерживала белых. Прежде всего это касается казаков.

Весной 1919 г. полыхало Поволжье до Астрахани, Черноземье от Курска до Тамбова, Тверская губерния. И в других уголках Советской России было неспокойно. Ленин на VIII съезде РКП(б) 18-23 марта заявил о курсе на союз с крестьянами и провозгласил лозунг «не сметь командовать!» Впрочем, при сохранении коммунистической диктатуры он имел мало смысла и был прототипом сталинской борьбы с «перегибами». Но на короткое время большевики стали вести себя осторожнее в деревне. До некоторой степени смягчилась политика в отношении социалистических партий. Бумажные уступки не помогали – восстания в Тамбовской, Воронежской и Саратовской губерниях создали угрозу тылам Южного фронта.

Немаловажно, что Крестьянская война, одним своим концом ударившая по коммунистам, другим била по белым – особенно сильно в Сибири и на Дальнем Востоке[22].

В большинстве своем крестьяне не ждали Колчака и Деникина как освободителей и не желали помогать «помещикам». Наступление белых заставляло крестьян потерпеть со своими претензиями к большевикам, тем более, что мобилизация и продразверстка вычерпала возможности села, и в коммунистическом наступлении на деревню наступила пауза. С конца лета 1919 г. крестьянская война на советской территории временно идет на спад. Крестьянские выступления, направленные против коммунистического режима, ослабевали во время наступлений «белых» — крестьянство в массе своей не желало содействовать успехам контрреволюции.

Сопровождавшие большевистскую революцию разрушения и общественные катаклизмы, отчаяние и невиданные прежде возможности социальной мобильности порождали иррациональные надежды на скорую победу коммунизма. Радикальные лозунги большевизма дезориентировали другие революционные силы, не сразу определившие, что РКП(б) преследует цели, обратные задачам антиавторитарного крыла Российской революции. Аналогичным образом были дезориентированы и многие национальные движения. Противники большевиков, представленные «белым» движением, рассматривались крестьянскими массами как сторонники реставрации, возвращения земли помещикам. Большинство населения страны было в культурном отношении ближе большевикам, чем их противникам. Все это позволило большевикам создать наиболее прочную социальную базу, обеспечившую им победу в борьбе за власть.

После поражения белого движения борьба против «военного коммунизма» вспыхнула с новой силой. 1921 г. стал пиком кризиса «советской власти», известного также как «третья революция».

“Третья революция”

Разгром белого движения привел к вступлению Российской революции в новую фазу. Анархисты и левые эсеры надеялись, что исчезновение угрозы реставрации приведет к “третьей революции” (по аналогии с Февральской и Октябрьской), в ходе которой народ свергнет большевистскую диктатуру. И действительно, в 1920—1921 гг. разразился острый социально-политический кризис, который знаменовал финал Российской революции.  Антоновское восстание разлилось почти по всей Тамбовской губернии. Махновское движение после тяжелой для него зимы готовилось к наступлению на Харьков. Вспыхнуло крестьянское восстание в Западной Сибири и быстро охватило огромную территорию и ряд городов – Ишим, Петропавловск, Тобольск и др. И везде восставшие и забастовщики требовали прекращения продразверстки, свободы торговли, ликвидации большевистской диктатуры, разрешения частной собственности. Неудача социал-этатистского проекта коммунистов реанимировала задачи межформационной революции.

Кульминацией этой фазы революции стало Кронштатское восстание моряков и рабочих, которое началось с рабочих волнений. Рабочий класс Петрограда выступил против «рабочей» диктатуры, показав тем самым, что в действительности большевистский режим не является «диктатурой пролетариата». В феврале-марте 1921 г. произошел мощнейший всплеск забастовочного движения[23], причем в организации стачек участвовали как беспартийные рабочие, так и члены социалистических партий[24]. Продолжая “дело Октября”, восставший Кронштадт шел в русле рабочих и солдатских настроений, противостоящих не только большевистской диктатуре, но и любой реставрации, любому возвращению назад, обесценивающему принесенные жертвы.

Но несколько месяцев их власть висела на волоске. Тем не менее натиск «третьей революции» был отбит, и главная причина этого – глубокая разобщенность революционно-демократических сил. Дело даже не в извечной локальности крестьянских восстаний – в борьбе против белых это было даже преимущество, да и красные долго не могли справиться с партизанскими ударами, сыпавшимися со всех сторон. Раскол революционно-демократического движения был глубоким – две его составляющие считали друг друга врагами. Речь идет об эсерах и анархистах. Два эти идейных течения строили свою программу социалистического будущего на основе самоуправления, что стратегически противопоставляло их радикально-марксистской стратегии большевиков. К эсерам тяготели меньшевики, к анархистам — левые эсеры и разочаровавшиеся в компартии беспартийные большевики. Эсеры выступали под лозунгом Учредительного собрания, а более левые социалисты – за власть советов. При этом эсеры (кроме наиболее правых) были не против развития советов как органов самоуправления и включения их в систему власти. Но «учредилка» вызывала неприятие более левых течений, так как белые тоже выступали за созыв в будущем учредительного парламента (понятно, совсем в других условиях, чем революционная обстановка, породившая Собрание 1917 г.). В условиях нового революционного подъема лозунги двух течений стали сближаться, но этот процесс шел слишком медленно. Народное сознание в условиях революции и большевистской диктатуры стихийно воспроизводило идеалы антиавторитарного социализма. Но отсутствие организационной основы не позволило новой волне революции добиться политического успеха. Это сделало бесперспективным и вооруженное сопротивление большевизму на окраинах страны – в 1922 г. гражданская война завершилась.

Итоги революции

Тем не менее, последний всплеск Российской революции серьезно изменил ситуацию в стране и заставил большевиков перейти к НЭПу. НЭП создал возможность для окончательной победы коммунистов в революции. Межформационные индустриалистические («буржуазные») задачи революции нашли благодаря «третьей революции» свое частичное воплощение. Новая система предоставила крестьянам широкие права хозяйствования, в 1922 г. были закреплены их права на землю. Уменьшилось болезненное расслоение крестьян. Бедняки получили землю или ушли «в начальство». Преобладающей фигурой на селе стал середняк, то есть крестьянин, кормящийся преимущественно своим трудом. Кулачество сохранялось, но было ослаблено давлением власти, стремившейся предотвратить образование сельской буржуазии. Общество стало более однородным, социально равноправным, мобильным. Был закреплен такой итог революции, как отказ от аристократических принципов формирования правящей элиты, что обеспечило сохранение высокой вертикальной мобильности вплоть до второй половины ХХ в.

Из-за гражданской войны и сопровождавших ее разрушений Российская революция смогла выполнить лишь часть своих задач. Демократические задачи революции выполнены не были. Были сохранены авторитарные принципы управления, разрыв в материальном положении бюрократических верхов и основной части населения. В. Ленин с тревогой указывал на всевластие бюрократии, «едва помазанной советским миром» и проникнутой шовинистическими предрассудками. На место преследуемой религии в качестве средства контроля над массовым сознанием пришла новая «коммунистическая» мифология со своими ритуалами. Было восстановлено и такое средство «социальной анестезии», как алкоголизация. Но мотивы отмены «сухого закона» и государственной монополии на водку были не политическими, а социально-экономическими. Если в период «военного коммунизма» самогоноварение подрывало хлебную монополию государства, то в условиях НЭПа государство было заинтересовано в максимальном рыночном доходе. Новые социально-экономические принципы предопределяли отказ от альтруистических способов мобилизации, воспринимавшихся как признак перехода к коммунистическим отношениям. На их место приходила более циничная политика получения ресурсов рыночным путем, в том числе за счет здоровья трудящихся.

Государственно-политические итоги революции были оформлены созданием нового государства — СССР, которое наряду с централизованной партийной структурой должно было обеспечивать культурную автономию и государственно-политическое единство народов бывшей Российской империи и стран, в которых в будущем победят коммунисты. Создание СССР завершило легитимизацию нового социального порядка и поставило точку в Великой Российской революции. Завершение революции стало результатом не контрреволюционного переворота, а затухания революционной активности, победы одной из социально-политических сил над другими. При этом и большевики, и участники «третьей революции» не могут быть однозначно охарактеризованы как революционеры или контр-революционеры. И большевики, и эсеры, и анархисты, и беспартийные повстанцы выступали за сохранение завоеваний революции, достигнутых в 1917—1918 гг. Но большевики были носителями политической контрреволюции, так как в их политике возобладали авторитарные тенденции.

Незавершенность революции, невыполнение ее демократических и части социальных задач, имела тяжелые последствия. Авторитарный характер режима создавал идеальные возможности для произвола бюрократии — правящего класса, наспех сформированного из самых разных слоев общества, как правило из представителей низов, часто потерявших связь со своей социальной средой, получивших опыт жестокой войны и кровавого террора, но не ставших от этого компетентными в области хозяйственного строительства. Технократия сохраняла позиции в партийных верхах и в среднем слое «спецов», но последние были ущемлены в своих правах. Партия и правящий класс не имели достаточного количества компетентных кадров, чтобы решить все многочисленные проблемы, возникающие в обществе. При этом отсутствие политического плюрализма не позволяло разделить ответственность за происходящее с другими общественными силами.

Несмотря на ликвидацию «военного коммунизма», его социал-этатистское наследие было частично сохранено, и СССР оказался пионером в строительстве социального государства и государственно-монополистического регулирования индустриального хозяйства. Только десятилетие спустя, и учитывая российский опыт, аналогичную систему стали строить такие развитые страны, как США и Германия. Россия стала «опытным полигоном» последующих реформ Рузвельта, Гитлера, Муссолини, Народного фронта во Франции и др. НЭП стал первой системой всеобъемлющего государственного регулирования индустриально-аграрной экономики в условиях мирного времени (до этого такое регулирование в Европе вводилось в условиях войны). Однако варианты этого пути развития, как оказалось — магистрального в ХХ веке — могли быть разными (достаточно сравнить модели Гитлера и Рузвельта). Итоги Российской революции, победа в ней большевиков, во многом сузили спектр возможных альтернатив развития страны. Но они предопределили прорыв страны к индустриальному обществу и социальному государству уже в первом эшелоне развитых стран мира – возможность, совершенно нереальная для Российской империи.

Незавершенность даже самых великих революций неизбежна. Они – импульс, их итоги и традиции определяют направление развития на десятилетия вперед.  Новая социальная структура была еще очень неустойчива, социальные силы были еще далеки от равновесия, давление на правящую элиту с разных сторон нарастало, а сама эта элита формировалась на глазах, была разнородной и смутно представлявшей себе перспективы развития, собственные интересы и цели. В этих условиях и развернулась драма идейно-политической борьбы в правящей коммунистической партии в 20-30-х гг., которая стала переплетением социальных конфликтов, психологических противоречий, столкновения выстраданных идей[25].

[1] См, например, К.Маркс, Ф.Энгельс. Соч. Т.13, С.6; Там же, Т.21. С.115; Коваль Б.И. Революционный опыт ХХ в. М., 1987. С.372-374; Хохлюк Г.С. Уроки борьбы с контрреволюцией. М, 1981. С.21; Маклаков В.А. Из воспоминаний. Нью-Йорк, 1984. С.351.

[2] Миллер В. Осторожно: история! М., 1997. С.175.

[3] Shanin T. Russia as a “Developing Society”. L., 1985.

[4] Шанин Т. Революция как момент истины. 1905—1907 – 1917—1922. М., 1997. С.349.

[5] Подробнее см. Шубин А. Анархия – мать порядка. Между красными и белыми. М., 2005. С.85-88.

[6] «Че-Ка». Берлин, 1922. С. 14.

[7] Цит. по: Павлюченков С.А. Крестьянский Брест или предыстория большевистского НЭПа. М., 1996. С.104.

[8] Кондратьев Н.Д. Рынок хлебов и его регулирование во время войны и революции. М., 1991. С.366.

[9] «Правда», 1.3.1919.

[10] Подробнее см. Шубин А. Указ. соч.

[11] Подробнее см. Осипова Т.В. Российское крестьянство в революции и гражданской войне. М., 2001. С.301-305.

[12] Там же, С.305.

[13] Там же, С.305-307.

[14] Борисова З.А. Чапанная война в тылу Восточного фронта. // Краеведческие записки. Выпуск IX. Самара, 2000. С.129.

[15] Там же.

[16] Крестьянское движение в Поволжье. 1919—1922. Документы. М., 2002. С.99.

[17] Там же, С.103.

[18] Там же, С.105.

[19] Критику М. Бернштама см. также Шубин А.В. Революционно-демократическое направление в Гражданской войне в России. // Происхождение и начальный этап гражданской войны. 1918 год. Ч. I. М., 1993. С.82-83.

[20] Осипова Т.В. Указ. соч. С.312.

[21] Там же.

[22] См. Шубин А. Анархия – мать порядка. С.222-226, 286-298.

[23]Трудовые конфликты в советской России в 1918—1929 гг. С.49.

[24] Кронштадт 1921. С.29, 34.

[25] О социально политических процессах 20-х гг. подробнее см. Шубин А.В. Вожди и заговорщики: внутриполитическая борьба в СССР в 20-30-е гг. М., 2004.

Шубин А.В.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Революция и контрреволюция в Советской России