Skip to main content

«Новый курс» Троцкого (декабрь 1923 – январь 1924)

Для Троцкого резолюция 5 декабря была победой, которую нужно было развивать. Он пишет развернутую статью «Новый курс», в которой излагает взгляды, получившие затем название троцкизма. Сам Троцкий неоднократно отрицал, что «троцкизм» существует. Себя Троцкий считал ленинцем. Но одно другому не мешает — также, как в рамках марксизма выделился ленинизм, так и в рамках ленинизма стали выделяться различные идейные течения, и троцкизм стал одним из них.

В 1923 г. задача Троцкого заключалась в том, чтобы не выпячивать собственное «я», а представить себя толкователем общепартийного решения, нового партийного курса, за который, якобы, выступает партия. В своей статье Троцкий утверждает, что резолюцией 5 декабря партия провозгласила «Новый курс». Это уже интриговало читателя — не идет ли речь о новом НЭПе — уже политическом. «Новый курс, провозглашенный в резолюции ЦК, в том и состоит, что центр тяжести, неправильно передвинутый при старом курсе в сторону аппарата, ныне, при новом курсе, должен быть передвинут в сторону активности, критической самодеятельности, самоуправлении партии, как организованного авангарда пролетариата». Троцкий ставит задачу: «партия должна подчинить себе свой аппарат»1. Автор подвергает бюрократизм резкой критике, развивая положения ленинских статей о связи бюрократизма и недостатка культуры масс, но неожиданно переносит эту проблему в плоскость взаимоотношения поколений: «Убивая самодеятельность, бюрократизм тем самым препятствует повышению общего уровня партии. И в этом его главная вина. Поскольку в партийный аппарат входят неизбежно более опытные и заслуженные товарищи, постольку бюрократизм аппарата тяжелее всего отзывается на идейно-политическом росте молодых поколений партии. Именно этим объясняется тот факт, что молодежь — вернейший барометр партии — резче всего реагирует на партийный бюрократизм»2.

Противники Троцкого увидели в этом попытку «развенчать старую гвардию и демагогически пощекотать молодежь, для того, чтобы открыть и расширить щелочку между этими основными отрядами нашей партии»3. Но Троцкий предлагает средство, чтобы «щелочка» не возникла. Это — внутрипартийная демократия: «Только постоянное взаимодействие старшего поколения с младшим, в рамках партийной демократии, может сохранить старую гвардию, как революционный фактор. Иначе старики могут окостенеть и незаметно для себя стать наиболее законченным выражением аппаратного бюрократизма»4. Получается, что не старики, впадающие в аппаратный бюрократизм, должны учить подрастающие кадры, а подрастающие кадры — стариков. Троцкий и сам выражал готовность учиться у молодежи. Коснувшись этой темы, Сталин намекнул Троцкому, что большевистская «старая гвардия» не относит его к своим рядам: «Троцкий, как видно из его письма, причисляет себя к старой гвардии большевиков, проявляя тем самым готовность принять на себя те возможные обвинения, которые могут пасть на голову старой гвардии, если она в самом деле встает на путь перерождения… Но я должен защитить Троцкого от Троцкого, ибо он, по понятным причинам, не может и не должен нести ответственность за возможное перерождение основных кадров старой большевистской гвардии»5. «Понятные причины» — это то обстоятельство, что Троцкий вступил в партию большевиков в 1917 г. Массам, привыкшим видеть в Троцком одного из вождей большевистской революции, было неведомо, что он долго боролся с ленинским диктаторством, был меньшевиком. Так возникла опасная для Троцкого тема его меньшевистского прошлого. отвечая на эти обвинения, Троцкий пишет в своей брошюре, вышедшей накануне январской партконференции: «я вовсе не считаю тот путь, которым я шел к ленинизму, менее надежным и прочным, чем другие пути. Я шел к Ленину с боями, но я пришел к нему полностью и целиком»6.

В 1923 г. Троцкий по своим взглядам был дальше от меньшевизма, чем Сталин и Бухарин, так как он выступал за ускорение темпов индустриализации. Но дискуссия 1923 г. велась не об этом, а о демократии, и здесь в программе Троцкого можно было увидеть возвращение к меньшевизму с его практикой внутрипартийной демократии: «Нужно, чтобы партия, в лице всех своих ячеек и объединений, вернула себе коллективную инициативу, право свободной товарищеской критики — без опаски и без оглядки, — право организационного самоопределения»7.

Покушение на партийный аппарат, на его власть и стабильность, было недопустимо для большинства Политбюро. Оно восприняло это как «лозунг ломки аппарата»8. Массы рабочих и молодежи, заполняющие партийно-государственные кабинеты, вытесняющие оттуда чиновников, пусть эгоистичных, но хоть как-то научившихся работать. Кошмар дезорганизации. Но проблема собственных социальных интересов аппарата, поставленная в партии большевиков Лениным, развернутая Троцким оставалась и после поражения оппозиции. Потом ее придется решать Сталину. Все стратеги коммунистического движения сталкивались с этой проблемой. Они либо пытались бороться с бюрократическим классом, как Ленин, Троцкий, а затем и Сталин, либо подстраивались под него, как Брежнев. Но в рамках государственного социализма с его экономическим централизмом и политической авторитарностью, влияние самостоятельных социальных интересов бюрократии доминировало неизбежно — несмотря на идеологические заклинания и кровавый террор.

Подготовленных кадров не хватает. Троцкий предлагает выдвигать новичков снизу, как носителей мнения масс. Сталин считает необходимым подбирать их сверху, при условии лояльности руководящей группе, постепенно обучать административно-управленческому делу. Только так можно оградить руководящее ядро от «заражения мелкобуржуазной стихией», то есть интересами различных слоев общества, чуждыми большевистской стратегии. Иначе — отклонение от пути строительства коммунизма. Троцкий считает, что такое перерождение будет возможно при условии нарастания влияния частного капитала, его «смычки» с крестьянством и оторвавшимся от пролетариата частью аппарата. Это — основа для «термидора». В этом — опасность НЭПа и бюрократизации. Поэтому Троцкий выступает одновременно за рост внутрипартийной демократии и усиление давления на рыночную стихию, против экономической и политической демократии вне партии. Но он не предлагает конкретных механизмов внутрипартийной демократии, кроме некоторой свободы группировок. Сталин предлагает принципиально иной взгляд на демократию: «Самая большая опасность, — говорит Троцкий, — заключается в бюрократизации партийного аппарата. Это тоже неверно. Опасность состоит не в этом, а в возможности реального отрыва партии от беспартийных масс»9. Даже бюрократическая партия, если она проводит политику в интересах рабочего класса (Сталин не говорит здесь о крестьянстве, но явно имеет его в виду), может существовать и развиваться. А демократически организованная партия, потерявшая связь с классом — нет. Политической идеей Сталина и его союзников становится просвещенный авторитаризм.

Статья Троцкого, за которой последовало несколько других, которые вместе были изданы в январе отдельной брошюрой «Новый курс», возмутили большинство Политбюро. «Нападение на бюрократию» и утверждение о «перерождении кадров» было воспринято «старой гвардией» как нападение на себя. 14 декабря была официально объявлена дискуссия, с разгромными статьями против Троцкого и его союзников выступили Сталин, Бухарин, Каменев, Зиновьев и другие авторы.

В партии было принято время от времени дискутировать, чтобы «выяснить мнение масс» (разумеется, коммунистических). Поскольку Х съезд запретил партии и группировки, дискуссии объявлялись специально, чтобы их участники не боялись прослыть фракционерами. Но, поскольку позиция большинства Политбюро тоже выносилась на обсуждение, то большинство коммунистов не рисковали «плевать против ветра» и спорить с мнением руководства. Противопоставив свою позицию большинству Политбюро, Троцкий показал, что он — «не руководство». Его рискнуло поддержать только идейное радикальное меньшинство партии. Так теперь будет всегда. Но это не значит, что оппозиции сочувствовало ровно столько людей, сколько за нее голосовало. И стоило ситуации измениться, молчаливая масса скрытых троцкистов могла выйти из тени. Сталин не переставал учитывать это обстоятельство.

Но если партийное «болото» пассивно, хотя и с интересом наблюдало за ходом дискуссии, часть партии боролось против троцкизма с огоньком. В конце 1923 г. против Троцкого сплотились разнородные социально-политические силы. Это были и последовательные сторонники расширения рыночных отношений на основе НЭПа, впоследствии известные как «правые» (Н. Бухарин, А. Рыков, М. Томский) и примыкавшие в это время к ним Ф. Дзержинский и М. Калинин. За ними стояла масса трудящихся (по долгу службы их интересы отстаивали прежде всего «всесоюзный староста», глава советских органов Калинин и  глава профсоюзов Томский), большинство спецов, надеявшихся на постепенное, возвращение большевизма к эволюционному пути через капитализм в сторону социализма (их влиянию были подвержены такие руководители, как Рыков и Дзержинский). Для этих социальных слоев революционная фразеология Троцкого грозила новыми потрясениями, от которых страна устала. Бухарин был настроен против Троцкого как идеолог против идеолога — их стратегия развития НЭПа была действительно различной, что станет очевидно позднее. Дзержинский видел в Троцком возможного диктатора, будущего «Бонапарта» и «могильщика революции». Зиновьев, Каменев и Сталин не любили Троцкого лично, как выскочку, пришедшего в партию «на готовенькое», а теперь претендующего на роль ее стратега и лидера, на развитие идей их учителя Ленина. Руководителей партии раздражало стремление оппозиционеров рассуждать о стратегии, критиковать курс, вместо того, чтобы выполнить порученное дело. Так, письмо 46-ти, подписанное Пятаковым, критиковало политику ЦК за отсутствие эффективного управления трестами. Каменев напомнил, что назначая Пятакова в ВСНХ, ему сказали: «твоя задача — собрать разлетевшихся птичек, тресты. После этого т. Пятаков приходит и говорит: не только эта задача не разрешена, но и не поставлена»10. В набросках речи Каменев еще более раздражен: «Споткнулись. Шишка. Мальчик. Не понимает кризиса»11. Этот мальчишка Пятаков не понимает причин кризиса и споткнулся, набил себе шишку. Но Троцкий — не мальчишка, он считает себя вправе вмешиваться в любой вопрос, указывать на недостатки, часто — задним числом. Каменев иронизировал: «как бы выдумать рецепт быть „умным“ не после конца квартала, а до него? Вот бы дать задачу придумать этот рецепт Госплану и применить его к Троцкому»12.

Против Троцкого было настроено большинство большевистской бюрократии, опасавшейся его стремления “обновить” кадры и ограничить власть «назначенцев» с помощью выборов руководителей «некомпетентной массой». Зато лозунги Троцкого пользовались популярностью среди коммунистической интеллигенции, студентов, военных, некоторой части беднейших слоев населения, которая успела вникнуть в ход дискуссии. Конечно, это социальное разделение не было жестким. Троцкого поддерживала часть спецов, увлеченная его демократической риторикой и поддержкой планирования хозяйства. Против Троцкого выступали и молодые коммунистические кадры, и военные. Многое определялось и личными взглядами человека, его склонностью к спорам (у многих сам факт дискуссии, отвлекавшей от работы, вызывал раздражение), лояльностью к власти, карьеризмом,  прошлым: с кем вместе служили во время гражданской войны, кто кого обидел, а кого продвинул на высокий пост.

“«Новый курс» Троцкого развязал языки в коммунистических ячейках вузов (высших учебных заведений), и критика направилась прежде всего на обличение «нэповского перерождения» высших партийных руководителей, — вспоминал Н. Валентинов. — Критика аппарата пошла в вузах гораздо далее, чем того хотел Троцкий. Можно было услышать речи на тему, что у нас нет ни малейшей свободы печати, что газету «Правда» лучше назвать «Кривдой», что в СССР царит не диктатура пролетариата, а диктатура над пролетариатом. Резкая критика аппарата велась не только в ячейках вузов, а в ячейках охраняющего режим Народного комиссариата внутренних дел, в ячейках военной академии, штаба Московского военного округа, управления военных сообщений, авто-броневой дивизии, эскадрона танков, бронепоезда и так далее, т.е. в области, подведомственной Троцкому в качестве председателя Военного Совета Республики. Это следование военных ячеек за Троцким особенно пугало или было неприятно Политбюро»13. Члены ЦК партии выезжали на заводы, в учебные заведения и воинские части. И впервые с 1921 г. говорили вразнобой.

Встречи с партийными лидерами были в то время обычным делом. Партийный актив, интересующийся происходящим, собирался послушать, какова ныньче «линия партии». Коммунисты задавали своим руководителям вопросы, посылали записки, иногда язвительные и сердитые. От умения быстро и остроумно ответить зависел не только авторитет лидера, но и авторитет партийной линии. От слов вождей зависело, как коммунисты будут отстаивать их позицию в рабочих массах. Конечно, теперь, когда у ВКП (б) не было конкурентов в лице эсеров и меньшевиков, контролировать сознание рабочих масс было легче. Но вот партийная линия вдруг стала «двоиться». Это было интересно для массы рядовых коммунистов и в то же время опасно — спор мог выплеснуться за пределы партийной аудитории, и тогда коммунистов стали бы «судить» народные массы. А их пускать в политику было нельзя, они были «мелкобуржуазными» или «пропитанными мелкобуржуазным влиянием» (так говорилось о рабочих, не состоявших в партии) — то есть могли поддержать не одну из большевистских фракций, а кого-то третьего. Это было недопустимо для РКП (б), свою монополию на власть она выиграла как приз в кровопролитной гражданской войне, только себя коммунисты (включая почти всех оппозиционеров) считали способными привести страну к социализму. Что бы ни говорил Троцкий, он нарушал единство, создавал щелочку, в которую могли проникнуть народные массы: «внепартийная демократия постучала к нам, к партии в двери, покуда еще коммунистическим пальцем»14, — комментировал выступление Троцкого Каменев.

Поэтому на собраниях, в которых участвовали не только коммунисты, последние держались заедино. И только между собой пока спорили. Споры эти напоминали митинги времен революции, на которых коммунистическая масса была воспитана. Вожди блистали речами, а рядовые члены бросали реплики, на которые выступающие более или менее остроумно отвечали. Часто слушали не то, что говорит оратор, а как он говорит. И еще было важно «кто» говорит. Ленин приковывал внимание как вождь революции, Троцкий — как вождь красной армии, но в отсутствие известных людей из центра первую скрипку играл секретарь портъячейки. Лидеры оппозиции, многие из которых были блестящими ораторами, не могли объехать все партъячейки и победить на всех ораторских состязаниях, а местное начальство получало директивы из секретариата ЦК, то есть от Сталина. В провинции это был практически единственный источник информации о происходящем. Понятно, что оппозиция не имела там шансов на успех. При этом оппозиционерам запрещалось пользоваться официальными каналами для распространения своих взглядов. Работа Л. Серебрякова (кстати, бывшего секретаря ЦК) по координации выступлений оппозиционеров была заклеймлена как фракционная — в партии только органы ЦК могли что-то координировать. А они координировали борьбу с оппозицией. Перевес в «административном ресурсе» помог «триумвирату» Зиновьева, Каменева и Сталина победить больного Троцкого и его сторонников. В Москве оппозиция получила поддержку около трети коммунистов, несмотря на отсутствие возможностей развернуть широкую агитацию в провинции оппозиционеров поддержала значительная часть коммунистов в Рязани, Пензе, Калуге, Челябинске, Симбирске, Юзовке, Иваново-Вознесенске. Но каждый раз партийное большинство оставалось за большинством Политбюро, и на партийную конференцию были избраны считанные оппозиционеры.

Однако накануне партконференции, которая должна была подвести итоги дискуссии, уже достаточно ясные, в борьбу вмешалась «третья сила». 27 декабря 1923 г. начальник Политуправления РККА, то есть представитель партии в армии В. Антонов-Овсеенко, направил в ЦК разгневанное письмо, в котором говорил о тех большевиках, которые пока молча наблюдают межфракционные склоки, но «их голос когда-нибудь призовет к прядку зарвавшихся «вождей» так, что они его услышат, несмотря на свою крайнюю фракционную глухоту»15. Кто эти «молчаливые большевики»? С.Т. Минаков считает, что Антонов-Овсеенко имеет в виду «красноармейские шинели»16.

Поводом для письма главного военного комиссара накануне конференции стал арест его офицера, позволившего себе поспорить с Зиновьевым. Но это была «последняя капля». Антонов-Овсеенко считал, что именно армия может стать гарантом единства партии при сохранении в ней множественности мнений. Спорьте, но не уничтожайте друг друга. Начальник ПУРа разослал циркуляр, в котором объявил о сборе конференции парторганизаций военных училищ в феврале (то есть после конференции всей партии, решения которой, таким образом, не признавались окончательными) и приступил к консультациям с партийными лидерами. Антитроцкистская фракция была серьезно обеспокоена возможным вмешательством армии во внутрипартийную борьбу, тем более, что Троцкого поддержали парторганизации многих частей Московского гарнизона и военными училищами. По столице носились слухи о возможности военного переворота, который могут совершить троцкисты.

Однако Антонов-Овсеенко не считал себя сторонником Троцкого, но он возмущался нападками на него: «я не фракционер; а у большинства Политбюро, как и у Троцкого, я вижу этот фракционный уклон»17, — писал он Дзержинскому. «Антонов-Овсеенко выражал не интересы Л. Троцкого и не интересы Г. Зиновьева или И. Сталина. Он выражал интересы самостоятельной политической силы, заявившей о себе в этой политической борьбе, — интересы Армии»18.

В Москву срочно прибыл командующий Западным фронтом М. Тухачевский. Еще два месяца назад все его мысли были о вторжении в Германию. Но дерущиеся политики сорвали это вторжение. Все старые конфликты с политическим руководителями лишь усиливали недовольство. Как и во времена Французской революции, которая во многом была для большевиков «моделью поведения», политики мешали военным одерживать победы.

Проанализировав доступные источники, С.Т. Минаков приходит к выводу: ««зеркало» мнений многих близких людей, в которое в разное время с доверием «вглядывался» М. Тухачевский, стремясь «узнать» и «прочитать» себя, отражало «Наполеона»» 19 зависело от приказа Троцкого (на который он не решился), «М. Тухачевский мог выполнить лишь функцию «шпаги»»20. Но у Троцкого и без Тухачевского была шпага — войсками Московского округа командовал Н. Муралов, в то время как «шпага» Тухачевского находилась далеко от Москвы — в Смоленске. Но без согласия Тухачевского на нейтралитет переворот был невозможен — раскол партии мог привести к гражданской войне. А Тухачевский, как и Антонов-Овсеенко, играет свою игру, претендуя на роль арбитра. Окончательная победа Троцкого также нежелательна для него, как и окончательная победа Сталина.

Сталин не забыл Тухачевскому его переговоров с троцкистами. Однако он помнил, что Тухачевский фактически отказал Троцкому в поддержке. Этим противоречием определяются непростые отношения Сталина и Тухачевского на протяжении многих лет.

Приезд Тухачевского окончательно лишил Троцкого шанса опереться на армию. Но, к разочарованию военных «арбитров», большинство Политбюро не оценило их позицию. Антонов-Овсеенко был снят с поста на партийной конференции. Разочарованный Тухачевский 23 января уехал к себе в Смоленск, даже не оставшись на похороны скончавшегося в это время Ленина. В марте сторонник Троцкого Э. Склянский был заменен на посту заместителя председателя Реввоенсовета внефракционным большевиком М. Фрунзе. В армии разворачивается реформа, связанная с перетряской кадров и сокращением численности войск. Одним из эпизодов этой реформы стала отставка Тухачевского с поста командующего фронтом (вероятно, для этого его пришлось даже на время взять под стражу) 21, который затем был упразднен. Руководители СССР не собирались в ближайшее время воевать, ни начали строить социализм в одной стране.

Итоги дискуссии с Троцким были подведены на XIII партконференции 16-18 января 1924 г. С докладом выступил Сталин. «Большевизм не может принять противопоставления партии партийному аппарату»22, — воздвигает Сталин пограничный столб, отделяющий сталинизм от троцкизма. Аппарат — это не бюрократия, а лучшие люди партии, ее выборные органы. Чиновничество теперь будет прятаться за выборными органами, подбирая их состав. А воля выборных органов будет определяться большинством Политбюро. Оно выпускает документы от имени ЦК партии. И если Троцкий не согласен с большинством партийной олигархии, он действует против ЦК, против партии.  Иная точка зрения, по мнению Сталина — это «бесшабашный анархо-меньшевистский взгляд». Нет, Троцкого еще нельзя «ставить на одну доску с меньшевиками». Пока. Но Сталин напоминает, что Троцкий вчера еще боролся «с большевизмом рука об руку с оппортунистами и меньшевиками»23. Так что не ему учить большевистскую гвардию.

Сталин вопрошал зал: «существует ли ЦК, единогласные решения которого уважаются членами этого ЦК, или существует лишь сверхчеловек, стоящий над ЦК, сверхчеловек, которому законы не писаны… Нельзя проводить две дисциплины: одну для рабочих, а другую — для вельмож»24. Троцкий — не борец за демократию, а кандидат в сверхчеловеки, раскольник и нарушитель партийной дисциплины.

Не бюрократизация, а фракционность, раскольничество — главная опасность. Троцкий выводит фракционные споры из произвола партийного аппарата, который не позволяет разногласиям свободно разрешаться. Сталин возражает: «Это немарксистский подход, товарищи. Группировки у нас возникают и будут возникать потому, что мы имеем в стране наличие самых разнообразных форм хозяйства…» В стране есть и капитализм, и государственное хозяйство, в партии состоят представители разных социальных слоев. «Вот причины, если подойти к вопросу марксистки, причины, вытягивающие из партии известные элементы для создания группировок, которые мы должны иногда хирургическим путем обрезать, а иногда в порядке дискуссии рассасывать идейным путем»25. Сталинский взгляд на эту проблему был глубже и страшнее троцкистского. Партия, обладающая монополией на власть, подвергается давлению со стороны разных социальных групп. И она не должна поддаваться этому давлению. Она должна быть «монолитной организацией, высеченной из единого куска»26, чтобы ликвидировать противоречия в обществе, и его превратить в коммунистический монолит. Проводниками чуждых влияний являются группировки. Разногласия, возникающие на почве любых идейных споров — это основа для растаскивания партии в разные стороны. Конечно, лучше товарищей убедить. Но если они упорствуют — хирургический путь, отсечение сначала от руководства, а потом и от партии.

Для большевиков этот сталинский подход был в диковинку. При Ленине они привыкли спорить. Ленин, который был остроумным полемистом и теоретически возвышался над своей «старой гвардией», создал в партии традицию споров, которые заканчивались его, Ленина, решением. Это позволяло ему лучше контролировать ситуацию, выяснять мотивы недовольства, давало возможность соратникам генерировать идеи. То, что не принимал Ленин, не принимали и партийные съезды. Партийное единство сохранялось. Но инакомыслящих не наказывали, они не боялись споров. Ленин был готов «топнуть ногой», в решающие моменты запретить группировки, но при дефиците преданных большевизму кадров он не разбрасывался ими.

Теперь, без Ленина, такого «верховного судии» у партии не было. Зато в партию начался приток карьеристов, которые могли выполнять бюрократические функции и заменять идейных большевиков. Подчинение становилось большей добродетелью, чем генерирование идей. Новые идеи могли стать источником долгосрочных разногласий — вожди не могли убедить друг друга и не считали, что кто-то имеет право на последнее слово. «Воля партии», выраженная съездами и конференциями, была фальсифицирована аппаратом, и поэтому заставляла оппозиционеров подчиняться только формально, не убеждая их. В этих условиях требовался иной партийный режим. Вместо многообразия мнений в рамках большевистской доктрины — монолит. Для руководящей работы не годятся творческие люди, которые привыкли спорить, для кого обновление идей — стиль жизни. Победа Троцкого в 1923 г. означала бы сохранение ленинского режима в партии хотя бы потому, что он был склонен к обновлению идей и любил полемику. Но эти порядки в партии не соответствовали характеру бюрократического режима, который создали большевики в стране. С Троцким во главе этот режим не был бы устойчивым из-за противоречия между режимом в партии и в стране. Сталин с его стремлением к организованности и монолитности придавал системе должную органичность. Но привыкшие к дискуссиям с Лениным большевики не признавали право Сталина менять режим, они понимали полезность дискуссий, в то время как генсек понимал их опасность для диктатуры в новых условиях. Понимал он и опасность лично для себя, потому что его сила (как и сила компартии, как и предполагавшаяся сила коммунизма) была в централизованной организации, а не в полемических упражнениях. Это противоречие было непримиримым.

При этом сила Сталина была в монолитности его мировоззрения. Гениальность Ленина предполагала однозначность его догматов. Будучи большевиками, оппозиционеры тоже признавали эту гениальность. И Сталин задавал вечным спорщикам убийственный вопрос: «почему Преображенский не только в период Брестского мира, но и впоследствии, в период профдискуссии, оказался в  лагере противников гениальнейшего Ленина? Случайно ли все это? Нет ли тут некоторой закономерности?» Преображенский с места крикнул: «Своим умом пытался работать». Ах, так. Сталинский ответ полон сарказма: «Это очень похвально, Преображенский, что вы своим умом хотели работать. Но глядите, что получается: по брестскому вопросу работали вы своим умом, и промахнулись; потом при дискуссии о профсоюзах опять работали своим умом и опять промахнулись; теперь я не знаю, своим ли вы умом работаете, или чужим, но ведь опять промахнулись будто»27. Смех в зале. Партийные делегаты смеялись над Преображенским, который работал своим умом, а не умом вождей. И поделом. Потому что большевики-оппозиционеры всегда по завершении дискуссии признавали правоту Ленина, даже в тех случаях, когда не были в ней уверены. И потом снова шли полемизировать. Сталин не был терпим к этой страсти к спорам.

В первой половине 20-х гг. Сталин еще не собирался уничтожать завсегдатаев партийных группировок, но уже пришел к выводу об их неисправимости. Раз поведение оппозиционеров закономерно, на них уже нельзя положиться, и они должны быть отсечены от руководства и трудоустроены где-то в среднем звене управления, как спецы. А партийное руководство должно состоять из тех, кто подчиняется быстро согласовываемым решениям. «Руководящее ядро» должно быть монолитным. Это был сталинский новый курс.

Но генсек понимал, что реализовать свои идеалы он сможет только постепенно, только шаг за шагом. Слишком различны были партия по Ленину и партия по Сталину. Конференция приняла резолюцию «О партстроительстве», основанную на декабрьском компромиссе с Троцким. Она осуждала «бюрократизацию партийных аппаратов и возникающую отсюда угрозу отрыва партии от масс», провозгласила свободу дискуссий без образования фракций. Осуждалась реакция на критику как проявление фракционности, превращение утверждения секретарей парторганизаций в их фактическое назначение (секретари должны были избираться) 28. После этой ложки меда для оппозиции следовала большая бочка дегтя. «Новый курс» Троцкого был объявлен «фракционным манифестом», с которого началась «небывалая еще в истории нашей партии кампания против ЦК»29 (хотя как раз против ЦК Троцкий ничего не писал). Взгляды оппозиции были объявлены «мелкобуржуазным уклоном»30. Резолюция показала всей партии — Троцкий не является вождем и стратегом, он уклонист. Но как ценного работника партия оставляет его в своих руководящих органах. Оппозиционеры были возмущены — приняв их предложения, партия их же и заклеймила.

Из книги: Шубин А.В. Вожди и заговорщики. Политическая борьба в СССР в 20-30-е гг. М., 2004.

Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М., 1990. С.199.
Там же, С.200.
Сталин. Соч. Т.5. С.387.
Троцкий Л.Д. Ук. соч. С.201.
Сталин И. Соч.5. С.384-385.
Троцкий Л.Д. Ук. соч. С.192.
Там же, С.202.
КПСС в резолюциях… Т.3. С.154.
Сталин И. Соч. Т.6. С.231, 226-227.
РГАСПИ, Ф.323, Оп.2, Д.17, Л.13.
Там же, Д.16, Л.2.
Там же, Д.27, Л.55.
Валентинов Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М., 1991. С.125-126.
РГАСПИ, Ф.323, Оп.2, Д.17, Л.1.
«Известия ЦК КПСС». 1991. №3. С.208.
Минаков С.Т. Советская военная элита 20-х гг. Орел, 2000. С.366.
Большевистское руководство. Переписка. С.292.
Минаков С.Т. Ук. соч. С.366.
Там же, С.201.
Там же, С.368.
Там же, 377-383.
Сталин И. Соч. Т.6. С.15.
Там же, С.16-17.
Там же, С.14.
Там же, С.22.
Там же, С.23.
Там же, С.35.
КПСС в резолюциях… С.146-149.
Там же, С.154.
Там же, С.156.

Из: Шубин А.В. Вожди и заговорщики. Политическая борьба в СССР в 20-30-е гг.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » «Новый курс» Троцкого (декабрь 1923 – январь 1924)