Skip to main content

Фашизм как тенденция европейской политической культуры

После 1945 года нацизм и фашизм воспринимаются как синонимы преступного режима, террора и геноцида, как некий полюс абсолютного политического зла. Но так было не всегда. До 1939 г. нацизм и особенно фашизм были вхожи в респектабельные политические салоны, с ними были готовы иметь дело ведущие европейские политики, нередко воспринимавшие фашизм как достойный и предпочтительный противовес против коммунизма, а то и как интересный эксперимент, у которого можно поучиться сохранению достижений европейской культуры перед нашествием новых варваров в лице «восставших» от спячки масс, увлеченных социалистическим идеями. Либерализм 30-х гг., столкнувшись с вызовами века, застыл в замешательстве – с кем связать свою судьбу, какого партнера избрать на пути в будущее – фашизм или коммунизм.

Эти колебания вытекали не просто из тяжелого положения, в которое попали либеральные западные режимы, а из глубоких социально-культурных оснований. Нацизм и, шире – фашизм, ставили перед собой социальные цели, которые и многие представители либеральной правящей элиты того времени считала вполне приемлемыми1.

Представители британской политической элиты предпочитали иметь дело с Германией, а не с СССР, стремление немцев «жить в едином государстве» вызывало понимание у Чемберлена. Уважаемый лидер испанских консерваторов Хиль Роблес, критикуя положение, сложившееся в Испании после победы Народного фронта, говорил, что можно жить при любом обществе, даже при фашизме, только не при анархии2. Его радикальный коллега Кальво Сотело формулировал мысль более откровенно: «Надо ликвидировать классовую борьбу как самый факт. Ясно, что устранение классовой борьбы — это задача, которая не под силу ни вам, ни какому бы то ни было правительству в либеральном государстве. Эта задача может быть выполнена только в государстве с руководимым из единого центра хозяйством, в государстве, преследующем верховные интересы национальной промышленности, обуздывающем в одинаковой мере как аппетиты профсоюзов, так и злоупотребления плутократии»3.
Нам, русским, тоже есть, о ком вспомнить в этой связи. Один из высших духовных и интеллектуальных авторитетов нынешних правителей России Иван Ильин писал об общности того белого движения, идеи которого он выражал, с фашизмом и нацизмом: «основное и существенное единит все три движения: общий и единый враг, патриотизм, чувство чести, добровольно-жертвенное служение, тяга к диктаториальной дисциплине, к духовному обновлению и возрождению своей страны, искание новой социальной справедливости и непредрешенчество в вопросе о политической форме»4.

Фашизм и нацизм были лидерами, гегемонами правой мысли, они перехватили идейную инициативу у либералов и консерваторов, зачаровав их своими успехами в борьбе с массами, бросившими было вызов элите.

Фашизм – это национал-тоталитаризм (в отличие от классовой тоталитарной доктрины сталинского коммунизма) 5. Фашизм предложил путь консолидации нации, преодолевающей (подавляющей) социально-классовые противоречия. Эта идея вытекает из любой, даже умеренной этнократии, из шовинистического призыва пожертвовать социальными требованиями ради «общенациональных» интересов, из противопоставления «мы и они», когда «мы» — это общность интересов трудящейся бедноты и плутократов одной национальности или одного государства (как не вспомнить и нынешние газовые конфликты, в которых мы почему-то должны сочувствовать топ-менеджерам «своего» «Газпрома»).

Национальное возрождение было одной из ценностей цивилизации Запада XIX-XX вв., Мадзини был кумиром Муссолини. Эта общность национального возрождения XIX века и национал-реваншизма межвоенного периода вписывала национал-тоталитарные режимы в контекст европейской политической культуры как нечто вполне законное. Этнократическая логика нацизма радикально развивала национальную логику либеральных государств и умеренный расизм колониальной политики.

Движение за консолидацию нации как пространства, придававшее национальным движениям прогрессивный характер и романтический блеск в XIX веке, в ХХ веке переросло в консолидацию социума. Если этот процесс сохранялся как национальный, то логика «мы» — «они» требовала вытеснения инонациональных элементов, а затем и репрессий против людей по принципу их национальности. Но эта наиболее яркая черта нацизма не должна заслонять от нас и других его сущностных черт.

Тоталитаризм как таковой стал детищем индустриальной эпохи с ее требованием стандартизации, четкой управляемости, инструментализации человека-орудия, который должен не рассуждая выполнять указания человека (или «сверх-человека») – менеджера. Если орудие, элемент машины, «винтик» начинает «рассуждать», выполнять или не выполнять указания по собственному усмотрению, человеческая машина и индустриальный хозяйственный организм просто не могут работать. Логичной надстройкой над этой системой оказывается тоталитарный режим – распространение принципа фабричной организации не только на производство, но и на сферу политики. Не все общества зашли далеко на этом пути, но все индустриальные системы в той или иной степени шли по нему. В 1938—1941 гг., между Мюнхеном и Москвой, Европейская цивилизация делала великий выбор: какие взгляды будут «приличными» в будущем, какие примеси в либеральный «мейнстрим» будут более приемлемыми – розовые или светло-коричневые. И будет ли сам мейнстрим либеральным, или приемлемые формы будут окрашены в густые тона. В Мюнхене в 1938 г. европейские «весы» зримо качнулись в одну сторону, в 1941 г. под Москвой – в другую.

Разгром нацизма в 1945 г. и последовавший затем Нюрнбергский процесс покончил с НСДАП, но не с фашизмом как тенденцией. Речь идет не только о фашистских или право-радикальных экстремистских группах. Предпосылки фашизма никуда не исчезли, они растворены в европейской политической культуре и массовой психологии. Они давали знать о себе и в американской охоте на ведьм, и в борьбе против «космополитизма», и в колониальной и неоколониальной практике. Решая судьбы иракцев в Вашингтоне и Лондоне, мировые элиты делают то же самое, что происходило в 1938 г. в Мюнхене, руководствуясь теми же элитократическими принципами, в соответствии с которыми сверх-человеки имеют право решать судьбы миллионов людей по собственному усмотрению.

Вспомним, что фашизм стал мировой альтернативой после начала Великой депрессии. Пока нынешняя глобальная система устойчива, фашизм тихо сидит в генах западной политической культуры. Но стоит разразиться очередному мировому кризису, мы увидим, какие новые формы тоталитаризма (информационного, манипулятивного или уже знакомого этнократического) приготовил нам XXI век. Увы, новое поколение может и не узнать фашизма в новых одеждах. И все же, чтобы сохранить свою демократическую составляющую, европейская политическая культура должна по капле выдавливать из себя фашизм.

Подробнее см.: Шубин А.В. Мир на краю бездны. От глобального кризиса к мировой войне (1929—1941)ю М., 2004. С.81-115, 146-156, 185-186.
R. Fraser. Blood of Spain. L., 1988. Р.90.
РГАСПИ. Ф.495, Оп. 32, Д.221, Л.199-200.
Ильин И.А. Собрание сочинений. Статьи, лекции, выступления, рецензии (1906—1954). М., 2001. С.323.
Подробнее см.: Тоталитаризм в Европе ХХ века. Из истории идеологий, движений, режимов и их преодоления. М., 1996. С.86, 503-512.

Шубин А.В.  2006 г.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Фашизм как тенденция европейской политической культуры