Skip to main content

Как формировалась концепция голодомора

.

Кульчицкий С.В.
Д.и.н, профессор, заместитель директора Института истории Украины НАН Украины

«Историческое пространство», 2007

Как осмысливали голод 1932—1933 гг. в Украине

Предлагаемый материал меньше всего напоминает историографический обзор проблемы. Это рассказ о том, как в Украине и во всем мире воспринималась в разное время информация о голоде, унесшем жизни миллионов украинцев в Советском Союзе. Правда о Голодоморе осмысливалась постепенно. Я предлагаю читателям журнала свою версию этого нелегкого процесса, которая основывается на личном опыте и многолетием общении с коллегами по разработке темы.
Мы считаем, что должны добиться от международного сообщества правовой оценки голода 1932—1933 гг. в Украине как геноцида. Это – наш моральный долг перед людьми, погибшими в результате террора голодом.

Cуть вопроса

12 октября 2005 года в Институте Антонио Грамши (Рим) состоялся научный семинар на тему: «Сталин, советский голод 1931 — 1933 гг. и украинский Голодомор».

Директор института проф. Сильвио Понс и декан факультета политических и административных наук Неаполитанского университета проф. Андреа Грациози, которые были инициаторами семинара, поставили на рассмотрение итальянских русистов и украинистов лишь один вопрос: чем отличался украинский Голодомор 1932 — 1933 гг. от голода, вызванного хлебозаготовками из урожая 1931 года по всему Советскому Союзу (включая и Украину), а также от голода, вызванного хлебозаготовками из урожая 1932 года в советских республиках, за исключением Украины?

Такая постановка вопроса преследовала целью обнаружить, существуют ли убедительные научные аргументы для того, чтобы рассматривать Голодомор как геноцид украинского народа. Состав иностранных участников семинара в Риме был ограничен: я представлял Украину, а доктор исторических наук Олег Хлевнюк — Россию. Следует поблагодарить тех историков на Западе, которые приняли близко к сердцу проблему, касающуюся только нас. 10 ноября 2003 года было опубликовано Совместное заявление 36 государств в связи с 70-й годовщиной Голодомора 1932 — 1933 гг. в Украине как официальный документ 58-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН. В нем нет определения украинской трагедии как геноцида, хотя в представленном МИД Украины проекте документа оно содержалось. 25 ноября 2003 года газета «День» Киев опубликовала интервью с Постоянным представителем Украины в ООН Валерием Кучинским относительно работы над этим документом. Но Кучинский не ответил, почему дипломаты многих стран четко дали понять украинским коллегам, что они не готовы включить в документ слово «геноцид».

Ответ прозвучал только на семинаре в Институте А.Грамши: украинская сторона тогда не предоставила Третьему комитету ООН доказательств того, что советский режим целенаправленно уничтожал именно украинцев. Представленные документы свидетельствовали о том, что в 1932 — 1933 гг. в Украине погибли от голода миллионы людей. Но это было известно и раньше. По авторитетному утверждению О. Хлевнюка, документы советских архивов не содержат в себе прямого ответа на вопрос о том, почему были уничтожены миллионы украинских крестьян.

Я тоже многократно утверждал в прошлом, что у нас есть исчерпывающая документальная база для ответов на вопросы, КАК крестьян уничтожали, но нет документов о том, ПОЧЕМУ их уничтожали. Исполнители преступлений Кремля нуждались в инструкциях, и они сохранились в архивах. Но Сталин никому не должен был докладывать, ПОЧЕМУ он применил террор голодом, если употребить термин, впервые использованный английским исследователем Робертом Конквестом.

Убедительный ответ на вопрос о мотивах преступления возможен только в ходе комплексного анализа многих документов. В 2005 году «Украинский исторический журнал» опубликовал статьи одного из лучших на Западе знатоков национальной политики КПСС профессора Кельнского университета Герхарда Зимона и уже упомянутого выше Андреа Грациози, в которых анализируется сталинский террор голодом.

Используя выводы своих зарубежных и отечественных коллег, а также собственный почти 20-летний опыт работы над проблемой украинского Голодомора, я хочу сделать попытку ответить на вопрос о том, почему Сталин нас уничтожал. Обоснование ответа требует отдельной монографии, и эту книгу еще предстоит написать. Но я спешу опубликовать первый вариант работы. Это важно, потому что Голодомор только в последнюю очередь следует рассматривать как историческую проблему. В первую очередь он является глубокой и незаживающей раной на теле народа. Рана не заживет, пока мы не поймем, какими были до Голодомора и какими стали после него.

Первые попытки определения голодомора как геноцида

Отождествление Голодомора 1932 — 1933 гг. в Украине с геноцидом наталкивается, в первую очередь, на терминологические трудности. Поэтому рассмотрение поставленной проблемы следует начинать с терминологии. Термин «геноцид» (народоубийство) применил впервые польский адвокат Рафаэль Лемкин в книге «Правители стран Оси в оккупированной Европе» (Axis Rulers in Occupied Europe), вышедшей в 1944 году. Этим словом Лемкин назвал сплошное истребление евреев и ромов на подконтрольной нацистам территории.

Подразумевая именно такое значение термина, Генеральная Ассамблея ООН в одобренной 11 декабря 1946 года резолюции определила: «В соответствии с нормами международного права геноцид является преступлением, которое осуждает цивилизованный мир и за совершение которого основные виновники должны быть наказаны» . Поскольку массовые истребления людей были распространенным в истории явлением, и угроза их повторения оставалась актуальной, Организация Объединенных Наций признала необходимым внести понятие геноцида в международное право. Это создавало юридическую базу для налаживания международного сотрудничества в борьбе с подобными преступлениями, в том числе со стороны лиц, наделенных по конституции высшей властью.

9 декабря 1948 года Генеральная Ассамблея ООН единогласно приняла «Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него». В статье I Конвенции провозглашалось: «Договаривающиеся стороны подтверждают, что геноцид, независимо от того, совершается ли он в мирное или военное время, является преступлением, нарушающим нормы международного права, и против которого они обязуются принимать предупредительные меры и карать за его совершение». Статья II давала определение геноцида: «Действия, совершаемые с намерением уничтожить полностью или частично какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую».

Под уничтожением понималось: «а) убийство членов такой группы; б) причинение серьезных телесных повреждений или умственного расстройства членам такой группы; в) предумышленное создание для какой-либо группы жизненных условий, рассчитанных на полное или частичное физическое уничтожение ее; г) совершение мероприятий, рассчитанных на предупреждение деторождения в среде такой группы; д) насильственная передача детей из одной человеческой группы в другую» . Конвенция была принята 56 голосами имеющихся в наличии тогда членов Генеральной Ассамблеи ООН и предложена для ратификации или присоединения к ней. Она вступила в силу с 12 января 1951 года, то есть на 90-й день после того, как у Генерального секретаря ООН были задепонированы первые 20 актов о ратификации или присоединении.

С тех пор эта Конвенция стала инструментом предупреждения геноцида, действенность которого существенно выросла после завершения «холодной войны». Сформулированные в этом документе юридические нормы не давали 100-процентной гарантии на идентификацию всех случаев массового уничтожения людей как геноцида. Абсолютно отвечал им только Холокост времен Второй мировой войны: нацисты или уничтожали евреев там и тогда, где и когда их находили, или создавали им физически невозможные условия для жизни. Собственно, Конвенция и была разработана по свежим следам Холокоста.

Случаи массового уничтожения людей, которые имели место до Холокоста, не всегда идентифицировались как геноцид и по другой причине. Специалисты правовой науки не желали делать исключений при применении ключевой нормы юриспруденции: закон не имеет обратной силы. Голод 1932 — 1933 гг. был в СССР запретной темой. Руководители государственной партии осмелились рассказать на ХХ съезде КПСС (1956 год) о сталинском терроре, направленном прежде всего против компартийно-советской номенклатуры и интеллигенции, но скрывали до последней возможности террор голодом в коллективизированном селе.

Только после того, как украинская диаспора добилась создания в Конгрессе США временной комиссии по расследованию событий 1932 — 1933 гг. в Украине, сталинское табу на упоминание голода было упразднено. Возглавленная Дж.Мейсом комиссия Конгресса США не имела доступа к советским архивам и работала по большей части с эмигрантами, которые пережили коллективизацию и голод, а после Второй мировой войны оказались в Северной Америке. Конечно, очевидцы Голодомора не могли разобраться в хитросплетениях сталинской политики, но инстинкт жертвы подсказывал им, что советская власть намеревалась физически уничтожать их.

Комиссия Дж.Мейса воспроизвела на основании сотен свидетельств реальную картину событий и в апреле 1988 года представила Конгрессу США окончательный отчет. Проводимые в Украине с 1988 года опросы подтверждали зафиксированную Дж.Мейсом тенденцию: вспоминая события более чем полувековой давности, свидетели Голодомора ощущали намерение власти наказать голодной смертью «саботажников» хлебозаготовок. Отдельные документы, случайно сохранившиеся в архивах, подтверждают наличие такого ощущения у людей, переживавших голод. Анонимное письмо, пришедшее в августе 1933 года в редакцию газеты «Коммунист» из Полтавы и принадлежащее, судя по содержанию и стилю, человеку с высшим образованием, даже претендовало на определенное обобщение сталинской национальной политики: «Физическое уничтожение украинской нации, истощение ее материальных и духовных ресурсов является одним из важнейших пунктов нелегальной программы большевистского централизма» .

Комиссия Конгресса США назвала голод 1932 — 1933 гг. в Украине геноцидом . Но это определение основывалось не на документах, а на субъективных суждениях свидетелей Голодомора. Кроме того, эта комиссия призвана была установить факты (с чем она блестяще справилась), а не давать им правовую оценку. Поэтому после завершения ее работы украинские организации Северной Америки решили обратиться к юристам. По инициативе Всемирного конгресса свободных украинцев была создана Международная комиссия по расследованию голода 1932 — 1933 гг. в Украине под руководством проф. Джейкоба Сандберга.

Представители североамериканской диаспоры обратились к наиболее выдающимся правоведам, общественный и научный статус которых служил в глазах мировой общественности достаточным основанием объективности их суждений. В ноябре 1989 года комиссия Дж.Сандберга опубликовала свой вердикт. Непосредственной причиной массового голода в Украине она назвала чрезмерные хлебозаготовки, а его предпосылками — принудительную коллективизацию, раскулачивание и желание центрального правительства дать отпор «традиционному украинскому национализму».

Следовательно, юристы увидели в Голодоморе не только стремление Кремля с помощью террора голодом навязать крестьянству несвойственный ему образ жизни, но и выделить в терроре национальную составляющую. Голодомор в Украине был квалифицирован как геноцид. Комиссия Сандберга определила, что принцип неприменения обратной силы законов может быть распространен на Конвенцию ООН от 9 декабря 1948 года только формально. Она отметила, что этот принцип относится к уголовному праву, а Конвенция находится вне его рамок, потому что не выносит приговоров. Она только побуждает государства к сотрудничеству в предупреждении и совершении геноцида.

Обращаясь к тем, кто отрицал идентификацию Голодомора с преступлением геноцида только на основании отсутствия термина «геноцид» до Второй мировой войны, Международная комиссия юристов поставила вопрос: возможно ли было в довоенные времена свободно уничтожать, в целом или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу? Ответ очевиден. Из всей приведенной аргументации проистекал вердикт: «Комиссия считает оправданным свое мнение о том, что геноцид украинского народа имел место и противоречил действовавшим в то время нормам международного права» .

Этот вердикт основывался на доступных комиссии фактах. Однако юристы со свойственной им дотошностью заявили, что исследование Голодомора должно быть продолжено, чтобы подтвердить вывод о геноциде другими фактами, то есть укрепить его источниковую базу.

Политизация проблемы голодомора

Мы помним, насколько общественно важной была тема голода 1932 — 1933 гг. на стыке 80-х и 90-х гг. Она помогала людям избавляться от стереотипов и переосмысливать историю советского периода. Эта тема стала острым оружием в руках тех, кто боролся за независимость республики. Ведь в 30-е гг. смертные приговоры для миллионов граждан Украины приходили извне.

Казалось, что после обретения независимости проблема Голодомора целиком перейдет в распоряжение историков. Действительно, историки начали изучать ее системно и разносторонне. Но эта проблема стала популярной и на политической арене. Каждая из противоборствующих сторон брала из научных трудов о голоде 1932 — 1933 гг. нужные факты, игнорируя содержание в целом. Ни одна из них не смогла убедить другую в своей правоте, потому что никого не интересовала истина. А результат соперничества между политиками всех направлений и учеными нетрудно было предвидеть. Первые всегда пользовались средствами массовой информации, формируя общественное мнение, а голос вторых не доходил до общества, затухая в мизерных тиражах книг и брошюр.

Давайте внимательно прислушаемся к тому, что сказал долголетний политзаключенный, народный депутат Украины и глава Ассоциации исследователей голодоморов Левко Лукьяненко на научной конференции 15 ноября 2002 г.: «Теперь членами Ассоциации исследователей голодоморов в Украине и другими учеными собрано большое количество документов, которые доказывают: Москва преднамеренно спланировала и осуществила голодомор в Украине, чтобы одолеть национально-освободительное движение, уменьшить количество украинцев и разбавить украинский этнос московитами, и этим предотвратить в будущем борьбу украинцев за выход из-под власти Москвы» .

Казалось бы, эти слова повторяют процитированный выше вывод анонимного письма в редакцию газеты «Коммунист», который сегодня мы уже можем обосновать документально. На самом деле, однако, между ними качественное различие. Аноним из 1933 года вполне справедливо и обоснованно возлагал вину за украинский Голодомор на вождей большевистской партии. Л. Лукьяненко, имея на руках все документы, предоставленные современной исторической наукой, неправомерно расширяет занятый вождями большевиков Кремль до размеров Москвы, а русский народ презрительно называет «московитами». «Осуждение» господствующей в СССР нации в национальных республиках (особенно в республиках Балтии и в Украине) не было изобретением одного Сталина.

Эта политика действительно преследовала цель уничтожить под корень национально-освободительное движение. Но переселенцы из числа русских (военнослужащих, технической и гуманитарной интеллигенции, квалифицированных рабочих) не задумывались над стратегическими планами Кремля. Не задумывались над ними и русифицированные украинцы, которые претерпевали ассимиляцию (порой стихийную, порой сознательно направляемую) на протяжении веков, а не десятилетий. Как же могли реагировать миллионы так называемых московитов непосредственно в Украине на Голодомор в интерпретации Л. Лукьяненко?

В результате безответственных действий людей, которые беспокоились только о собственной политической карьере, трагичное прошлое начало разъединять, а не объединять граждан Украины. Мы в полной мере почувствовали это во время президентских выборов 2004 года. Свой вклад в раздувание межнациональных противоречий сделала и противоположная сторона. На парламентских слушаниях, созванных в связи с 70-й годовщиной Голодомора 12 февраля 2003 года, подал голос руководитель Компартии Украины Петр Симоненко. Он уже не мог отрицать голода 1932 — 1933 гг., потому что его наличие подтвердил В. Щербицкий в 1987 году. Однако, как и его предшественники, П. Симоненко назвал первой причиной голода засуху, а второй — искривления в хлебозаготовках на местах — в районах и областях.

Политбюро ЦК ВКП(б) и советское правительство, по версии Симоненко, осудили искривления и потребовали привлечения виновных к уголовной ответственности . Так нагло врать можно было до открытия архивов во времена горбачевской «перестройки». В 70-ю годовщину Голодомора подобные заявления выглядят откровенным кощунством. Возникает закономерный вопрос: почему представители крайних политических сил правого и левого направлений политизируют проблему Голодомора, то есть, обмениваются противоположными по содержанию заявлениями, нисколько не веря в них и вообще не беспокоясь об истине?

Ответить на это просто, потому что подобная ситуация сложилась и с некоторыми другими историческими проблемами. В Украине никто не ломает копья вокруг революции 1905 — 1907 гг., и ее столетний юбилей проходит незаметно. Другое дело — Голодомор или проблема ОУН-УПА, входящие в жизненный опыт современного поколения граждан Украины — непосредственных участников событий или их детей. У людей различные мнения о событиях недавнего прошлого, а политики, как всегда, играют на публику.

Итак, посмотрим на людей. В обществе одновременно присутствуют представители трех поколений — дедушки с бабушками, их дети и дети их детей. Вместе с ними живет и небольшое количество представителей прилегающих поколений, то есть прадеды и правнуки. Оценим жизненный опыт каждого поколения. Начну с прадедов, которые родились до 1920 года включительно. Это поколение ровесников ХХ века, изведавшее в своей жизни бесчисленное множество страданий и превратностей. На жизнь этого поколения пришлись Великая война 1914 — 1918 гг., гражданские и межнациональные войны после падения Российской империи, голод 1921 — 1923 гг., индустриализация, коллективизация и Голодомор 1932 — 1933 гг., Большой террор 1937 — 1938 гг., Вторая мировая война 1939 — 1945 гг., послевоенная разруха, вместе с голодом 1946 — 1947 гг. Это поколение я хорошо знаю как из непосредственного общения, так и благодаря профессии историка.

С наиболее молодыми его представителями я и сейчас общаюсь, особенно плодотворно — с последним командармом УПА Василием Куком, самым пожилым из активно действующих журналистов Европы, берлинским профессором Богданом Осадчуком, бывшим заместителем председателя Совета министров УССР по гуманитарным вопросам в течение 17 лет Петром Тронько. Представители этого поколения, за исключением тех, кто до 1939 — 1940 гг. жил за пределами Советского Союза, были «строителями социализма». Большевики, которых В. Ленин называл «каплей в народном море», строили свою «государство-коммуну» (по определению, опять же, Ленина) вместе с народом. Единство действий партии и народа достигалось с помощью двух крылатых фраз: «Кто не с нами — тот против нас!» и «Если враг не сдается, его уничтожают!» Массовые репрессии были основным методом построения «государства-коммуны». Они продолжались даже после того, как это государство было построено и выдержало испытание на прочность в ходе Второй мировой войны, — вплоть до смерти И. Сталина.

При помощи репрессий политическая активность общества была сведена почти к нулю, после чего кремлевские вожди поставили на первый план другие методы управления — пропаганду и воспитание. Я принадлежу к поколению тех, кто рождался с 1921 до 1950 гг. Это воспитанники советской школы, которых не коснулись массовые репрессии. Старшие представители этого поколения являются ветеранами Великой Отечественной войны и сейчас заслуженно пользуются уважением общества. Как правило, их представления о прошлом отличны от представлений последующих поколений, и это объясняется не только понятной идеализацией своей молодости. Когда из ГУЛАГа возвращались домой сотни тысяч «реабилитированных» преемниками Сталина политических узников, Лидия Чуковская сказала свою знаменитую фразу: встретились две России — та, что сидела, и та, что сажала. Была, однако, и третья Россия (а также — Украина, Казахстан и т.д.), которая не принимала участия в репрессиях и не переживала их.

Среди таких людей становились наиболее многочисленными представители моего поколения. Возвращаясь из ГУЛАГа, наши родители, как правило, молчали. Молчали, наверное, не только потому, что давали при освобождении «подписку о неразглашении». Они боялись усложнить жизнь детям, если те начали бы по неопытности говорить что-то нехорошее о советской власти. В конце концов, они боялись и за себя, потому что в этой стране родители отвечали за детей, а дети — за родителей. Такая ответственность воспринималась как норма. Мы жили в королевстве кривых зеркал, но не понимали этого. Нас уже не нужно было репрессировать, потому что мы уважали или даже любили советскую власть. Мы точно знали, о чем можно говорить на людях, и нам казалось нормальным, что существуют такие вещи, которые каждый должен держать в себе.

Прекрасной иллюстрацией к этому утверждению является голод 1932 — 1933 гг. Все от мала до велика знали, что он таки был, но знали и то, что о нем говорить нельзя. Нельзя, и точка! Мои зарубежные коллеги, изучающие Голодомор (а таких становится все больше), этого не понимают. Они находят объяснение в национальном характере или утверждают о запуганности населения агентами КГБ. Чтобы до конца понять поведение и образ мышления советских людей, им нужно было бы родиться и жить в этой стране. Зависимость граждан от советской власти закреплялась не только и даже не столько стандартными репрессиями — уничтожением или арестами. Власть была работодателем, и почти каждому человеку в случае необходимости могла «перекрыть кислород», то есть лишить его работы.

Почти каждый в случае непослушного поведения мог оказаться в положении рыбы, выброшенной на песок. Нужно принять во внимание и то, что наиболее активную часть населения чекистские селекционеры арестовывали или уничтожали на протяжении десятков лет. Общество становилось конформистским вследствие двух основных причин: во-первых, в нем постоянно уменьшалась доля протестующих, во-вторых, увеличивалась в результате естественных причин доля воспитанников советской школы. Воспитание и пропаганда срабатывали после прекращения массовых репрессий потому, что советский строй мог продемонстрировать людям много весомых преимуществ над дореволюционным строем. Он порабощал человека политически, но заботился о минимальном уровне материального и культурного благосостояния каждого — желал ли каждый того или нет. В советские времена алкоголики «перевоспитывались» в ЛТП, а бомжей практически не существовало. Забота о человеке, чего не понимают антикоммунисты, была не моральным долгом власти, а предпосылкой ее существования. Чтобы возникнуть, коммунистический строй должен был уничтожить частное предпринимательство во всех его проявлениях, то есть возложить на самого себя долг кормить, лечить, учить и развлекать все население.

«Государство-коммуна» настолько радикально отличалось от государств, где граждане политически свободны, что его нужно считать цивилизационно отличным. Это государство даже не скрывало отсутствия у себя политической и национальной свободы в общепринятом значении. Но оно клеймило эти свободы как «буржуазную демократию» и «буржуазный национализм», а своих граждан убеждало в том, что в нем и только в нем существуют высшие ценности — «социалистическая демократия» и «социалистический интернационализм».

Свои «весомые достижения» коммунизм демонстрировал не только в человеческом измерении, но и на уровне республик. Он дал Украине признанную международным сообществом советскую государственность (член-учредитель ООН!), многократно увеличил дореволюционные достижения в промышленном развитии, превратил ее в культурно развитую республику и осуществил мечту многих поколений украинского народа о воссоединении этнических земель. Очень трудно убеждать многих представителей моего поколения в том, что цивилизация, в которой они прожили большую часть своей жизни, построена на крови и костях предыдущего поколения.

Многие мои ровесники не верят a priori, что советская власть могла целеустремленно уничтожать людей. Много и таких, которые до сих пор верят в то, что «враги народа» действительно существовали. Постгеноцидное общество (определение Джеймса Мейса) — это больное общество. Те, кто родился между 1950 и 1980 гг., принадлежат к третьему поколению граждан Украины. Это поколение давно уже превышает другие по численности, а после оранжевой революции оно почти оттеснило своих родителей от управления государственными и общественными делами. Между ним и предыдущим поколением не существовало барьера в виде «подписки о неразглашении». Поэтому оно нередко разделяет стереотипы и предрассудки своих родителей. Тем более, что оно живет во времена перемен, то есть нестабильности основных жизненных основ.

Когда под влиянием растущих внутренних и внешних нагрузок «государство-коммуна» распалось и исчезло, его заменило не социальное государство западноевропейского образца, а первичный капитализм. Вполне естественно, что у многих представителей третьего поколения, так же, как у поколения его родителей, чувствуется тоска по советскому прошлому. Гражданам трудно принять на веру утверждение о том, что советский строй в ленинско-сталинские времена мог быть построен только железом и кровью. Большой кровью...

Все это мы должны принимать во внимание, если хотим убедить общество в том, что террор голодом был таким же орудием «социалистического строительства», как и все другие формы террора. Не нужно обвинять Верховную Раду за то, что она до 2003 года вообще не интересовалась Голодомором. Парламент — это зеркало общества. Нужно приветствовать уже сделанное. На специальном заседании 14 мая 2003 года Верховная Рада Украины приняла Обращение к украинскому народу в связи с голодом 1932 — 1933 гг. Голодомор определялся в нем как геноцид украинского народа. В присутствии 410 избранников народа документ был принят голосами лишь 226 депутатов, то есть минимально необходимым количеством. В четвертую субботу ноября 2003 года, которая была Днем памяти жертв Голодомора, только государственный канал УТ-1 посвятил 70-й годовщине этого события 30-минутную программу «Дзвони народної пам’яті». Частные телеканалы в мемориальную субботу транслировали, как всегда, развлекательные шоу, кинокомедии, эротику . Ничто не изменилось и сегодня*.

Комментируя проект засаживания днепровских склонов в Киеве калиновыми кустами в память жертв Голодомора, журналистка газеты «Сегодня» в номере за 17 августа 2005 года задала себе и своим читателям вопрос, вынесенный в аршинный заголовок: «А не много ли скорби для Киева?» В ноябре 2005 года впервые за все время существования независимой Украины отмечались памятные дни Голодомора на государственном уровне. Необходимый размах Дню памяти жертвам Голодомора и политических репрессий придал новый Президент Украины. 29 ноября 2006 г. был принят закон о Голодоморе как геноциде украинского народа. Однако историкам хватит работы, чтобы убедить общество в необходимости повернуться лицом к проблемам Голодомора. Только тогда, когда это будет сделано, маргинальные политики выпустят эту тему из рук.

Молчаливый террор

Голодомор — явление, которое трудно осмыслить. Ведь нужно найти рациональное объяснение действиям его организаторов, обнаружить их логику и политический интерес. Во всех других сопоставимых по масштабам трагедиях этого ряда логика абсолютно прозрачна. Турецкие правительства и нацисты уничтожали греков, армян и евреев именно за то, что они были греками, армянами и евреями. Неужто коммунисты всегда уничтожали украинцев за то, что они были украинцами?

Даже если мы заявим, что рядовые коммунисты были игрушкой в руках руководителей ВКП(б), а последние, в свою очередь, — игрушкой в руках генсека (что более-менее соответствует истине), то остается открытым вопрос: почему Сталин нас уничтожал именно в 1933 году? Отсутствие убедительного ответа на этот вопрос не означает, что его вообще не может быть. Не случайно группы авторитетных специалистов — комиссия Конгресса США в апреле 1988 года и Международная комиссия юристов в ноябре 1989 года сделали вывод, что Голодомор был геноцидом. Обоснование этого вывода обе комиссии оставили специалистам.

Следует посмотреть, как специалисты использовали имеющееся в их распоряжении время — полтора десятилетия. Не так давно в Институте истории Украины НАН был создан фундаментальный труд о терроре и терроризме на территории нашей страны в ХIХ-ХХ вв. Мы в ней постарались разобраться в сути государственного террора и индивидуального терроризма. Конкретного материала о терроре и терроризме в отечественной истории последних двух веков вполне достаточно, чтобы досконально в этом разобраться. Одна особенность террора и терроризма осталась вне внимания наших исследователей, в том числе вне моего личного внимания.

Исходя из названия (в переводе с французского — ужас), террор и терроризм направлены на демонстративность, показательность. Кто-то уничтожается, чтобы показать другим, что будет с ними, если они не изменят своего поведения в определенном вопросе. Типичным примером такого террора было раскулачивание, то есть репрессирование определенной части крестьян, чтобы запугиванием заставить всех других подать заявления в колхоз. Критерий отбора в «кулаки» был один — уровень зажиточности. Зажиточные крестьяне больше, чем другие, хотели сохранить частную собственность, которая давала им средства для жизни. Однако статус бедняка не служил охранной грамотой для тех, кто сопротивлялся. Таких бедняков репрессировали как «подкулачников».

Раскулачивание как форма репрессии не может быть отнесено к категории преступлений, предусмотренных Конвенцией ООН «О предупреждении преступления геноцида и наказании за него». Оно не направлено на уничтожение «полностью или частично национальной, этнической, расовой или религиозной группы как таковой». Уже раздаются предложения дополнить Конвенцию ООН от 9 декабря 1948 года понятием социального геноцида. Социальные группы также подвергаются жестоким преследованиям, направленным на их уничтожение. Однако до сих пор понятия социоцида и классоцида не являются юридическими, а потому не относятся к рассматриваемой нами теме. На первый взгляд, террор голодом не имеет показательности. Это — стрельба на поражение по площади. Жертвами ее становятся не индивиды, опасность которых для инициатора репрессии установлена, и не вслепую выбранные «мальчики для битья», а вся совокупность людей на определенной территории, включая детей и беременных женщин.

Технологическая ненадобность демонстрационных признаков в терроре голодом и его, говоря языком советских газет, «идеологическая необеспеченность» (чем можно объяснить необходимость уничтожения детей и беременных женщин?) обусловили осуществление этой репрессии в молчании. Террор голодом — молчаливый террор. В чем тогда его смысл? Как найти скрытую, но абсолютно необходимую для любого террора показательность в действиях власти, направленных на изъятие у крестьян не только хлеба, но и любого другого продовольствия? Ответ на этот вопрос позволит понять, почему Сталин уничтожал украинских крестьян не всегда и не везде (как уничтожали греков, армян, евреев и цыган), а только а) в 1932—1933 гг. и только б) в двух административно-политических образованиях, где украинское население составляло большинство — УССР и Кубанском округе Северо-Кавказского края. Начинать такое исследование нужно с анализа истории вопроса. Следует разобраться в том, как во времени и пространстве осмысливался украинский Голодомор. Естественно, по-видимому, что безошибочно и немедленно в ситуации разобрались сами крестьяне, которых уничтожали с помощью голода.

Очевидцы Голодомора рассказывали сотрудникам Дж. Мейса, что власть целеустремленно уничтожала их. Они не могли доказать это документально, но чувствовали зловещие намерения советской власти всем своим естеством. Не удивительно, что комиссия Конгресса США заявила, опираясь именно на эти утверждения, что голод 1932—1933 гг. в Украине является геноцидом. О гибели людей от голода знали только там, где они погибали. Средства массовой информации молчали. Даже в служебной документации компартийно-советских учреждений, которая имела гриф «совершенно секретно», слово «голод» употреблять не разрешалось. Ниже будет показано на одном примере, что этого правила придерживались и на вершине властной пирамиды — в политическом бюро ЦК ВКП(б). Когда для власти возникала необходимость вмешательства — хотя бы для того, чтобы похоронить мертвых, соответствующие инструкции подчиненным давались через «особые папки».

Это делалось, по-видимому, не только для того, чтобы скрыть информацию. В любом регионе голод был секретом Полишинеля. Кто-кто, а сами голодающие о нем знали. «Особые папки» были нужны, чтобы сделать невозможными официальные и неофициальные разговоры о голоде в среде компартийно-советских работников. Такие разговоры между нормальными людьми привели бы к естественному вопросу: как помочь? А помощь как раз и не предусматривалась. Следовательно, можно сказать, что умалчивание голода — один из механизмов его осуществления. Умалчивание приводило к тому, что в регионах, где террор голодом не применялся, представления о характере и масштабах голода в Украине были размытыми даже у людей очень высокого ранга. Вот как вспоминал о Голодоморе Никита Хрущев, который в начале 30-х гг. был вторым секретарем Московского городского и областного комитетов ВКП(б): «Я просто не представлял себе, как может быть в 1932 году голод в Украине? Сколько же тогда погибло людей? Теперь я не могу сказать. Сведения об этом просочились в буржуазную прессу, и вплоть до последнего времени моей деятельности иногда проскальзывали статьи относительно коллективизации и цены этой коллективизации в жизнях советских людей. Но это сейчас я так говорю, а тогда я ничего такого, во-первых, не знал, а, во- вторых, если бы и знал о чем-то, то нашлись бы свои объяснения: саботаж, контрреволюция, кулацкие выходки, с которыми нужно бороться и др.» .

Этот отрывок из воспоминаний можно прокомментировать только относительно даты Голодомора. Пребывая уже на пенсии и надиктовывая на магнитофон свои мысли о пережитом, Хрущев ошибся с датой, что очень показательно. В первой половине 1932 года в Украине вспыхнул голод с десятками тысяч смертных случаев и даже со случаями людоедства как следствие хлебозаготовок из урожая 1931 года. Однако голодомора не произошло. Голодомор является следствием полной конфискации хлеба из урожая 1932 года, после которой произошло изъятие всех других продовольственных запасов. Смертные случаи от Голодомора начались поздней осенью 1932 года и достигли апогея в июне 1933 года. Как мы теперь знаем, значительно более точные сведения о том, что происходило в Советском Союзе, имели спецслужбы и дипломатические представители стран Запада.

В частности, британское министерство иностранных дел (Форин офис) и правительство Великобритании пользовались разнообразной и широкой информацией из различных источников, как это доказывает опубликованное в 1988 году в Кингстоне (штат Онтарио, США) собрание документов «Форин офис и голод: британские документы об Украине и Большом голоде 1932- 1933 гг.» Составителями этого сборника были Богдан Кордан, Любомир Луцюк и Марк Царинник. О Голодоморе был хорошо осведомлен Бенито Муссолини. Из Харькова ему поступали детальные и точные рапорты генерального консула Серджио Градениго. Рапорты составили целую книгу, написанную А. Грациози и изданную в Турине в 1991 году (теперь составитель намеревается перевести ее на украинский язык) . Хорошо ориентировался в положении в Советском Союзе новоизбранный президент США Франклин Делано Рузвельт. Однако, как и все другие лидеры великих держав, он руководствовался в отношениях с Кремлем исключительно собственными национальными интересами. В 1933 году Сталин начал искать пути сближения с западными демократиями, потому что не надеялся ужиться с Адольфом Гитлером, который пришел к власти в Германии. Западные демократии приветствовали такое изменение курса. Осенью 1933 года Соединенные Штаты Америки признали Советский Союз.

Следовательно, трагедия Голодомора происходила на глазах лидеров и вождей, которые молчали… Об этом стоит помнить современным лидерам великих держав, когда в ООН будет рассматриваться в очередной раз вопрос о признании украинского Голодомора 1933 года геноцидом.

Прорыв молчания

В отличие от политических деятелей, которые молчали, западные журналисты чаще всего выполняли свой профессиональный долг, если им удавалось побывать в регионах, пораженных голодом. Одесская государственная научная библиотека им. М. Горького за счет частично собственных средств, а главное — денег украинской диаспоры, собранных В. Мотыкой (Австралия) и М. Коцем (США), подготовила и издала библиографию украинского Голодомора. Составители Л. Бурьян и И. Рикун нашли более 6 тыс. публикаций (до 1999 года включительно).

В частности, в зарубежной прессе они зафиксировали в 1932 году 33, а в 1933 году — 180 публикаций . Как показывает этот библиографический указатель, особенно активно тему голода отслеживала украиноязычная газета «Свобода», которая издавалась в Джерси-Сити (штат Нью-Джерси, США). Характерным является заголовок ее корреспонденции от 15 февраля 1932 года: «Москва хочет голодом выморить украинских крестьян». Он подтверждает, что оценка голода, который стал следствием хлебозаготовок из урожая 1931 года, была эмоциональной. На самом деле этот голод не подпадает под понятие геноцида (так, как оно сформулировано). Государство отняло весь хлеб, вследствие чего многие крестьяне гибли (за весь 1932 год погибли голодной смертью, по моим подсчетам, 144 тысячи человек) .

Однако признаков террора голодом в первой половине 1932 года мы не видим. Наоборот, когда факт голода был официально установлен, голодающее население получило семенную и продовольственную помощь в размере 13,5 млн. пудов зерна. Совнарком УССР постановлением от 21 мая определил районы, которые больше всего пострадали от голода. Они получили и дополнительную помощь пищевым зерном, рыбой и консервами . Как правило, корреспонденции о голоде в СССР в 1933 году в газетах стран Запада существенно опаздывали. Исключением из этого правила также была «Свобода», которая печатала свои сообщения очень оперативно. Вот их названия за начало 1933 года: «Большевики высылают в Сибирь население кубанских станиц» (21 января), «Большевики меняют метод изъятия зерна у крестьянства» (23 января), «Голод охватил Советскую Украину» (28 января), «После массовой высылки украинцев с Кубани большевики начали выселять крестьян с Украины» (11 февраля), «На Украине нет зерна для посева» (13 февраля)». Теперь мы понимаем, кто вызвал появление раздраженной записки Сталина членам политбюро ЦК ВКП(б) Молотову и Кагановичу, которая датируется 13 февраля 1933 года: «Не знаете ли, кто разрешил американским корреспондентам в Москве поехать на Кубань? Они состряпали гнусность o положении на Кубани (см. их корреспонденции). Надо положить этому конец и воспретить этим господам разъезжать по СССР. Шпионов и так много в СССР» .

Корреспонденции «Свободы» были репортерскими и распространялись в сравнительно узком кругу представителей украинской диаспоры. Первые аналитические сообщения о советском голоде принадлежали журналисту Малькольму Маггериджу. Он успел осуществить поездку по Северному Кавказу и Украине до появления 23 февраля 1933 года запрещаются постановления политбюро ЦК ВКП(б) «О поездках по СССР иностранных корреспондентов» и в марте опубликовал свои впечатления в английской газете «Манчестер гардиан». Три насыщенных конкретными фактами статьи не оставляли сомнений относительно голода, который начал распространяться в основной хлебопроизводящей полосе СССР.

Следом за материалом М. Маггериджа эта газета опубликовала статью «Голод в России», подготовленную по личным впечатлениям Гаретом Джонсом, бывшим секретарем британского премьер-министра Ллойда Джорджа. В ней утверждалось, что Россия охвачена таким же катастрофическим голодом, как в 1921 году . Сенсационные сообщения «Манчестер гардиан» попробовал опровергнуть корреспондент американской газеты «Нью-Йорк таймс», англичанин по происхождению и гражданству Уолтер Дюранти. Суть его заметки, напечатанной в номере от 31 марта 1933 года, отображена в названии: «Русские голодают, но не умирают от голода». Стоит отметить, что Дюранти — чуть ли не единственный из западных журналистов, которому удалось взять интервью у Сталина. Он всегда пытался писать так, чтобы не вызывать недовольства Кремля.

Данные о голоде ужасающих масштабов в России продолжали прорываться сквозь «железный занавес». 21 августа 1933 года газета «Нью Йорк геральд трибюн» опубликовала материал Ральфа Барнса с первой оценкой количества жертв — миллион человек. Факт голода подтвердил и Дюранти в «Нью Йорк таймс». Из его короткой заметки, опубликованной 24 августа 1933 года, следовало (хотя прямо об этом не говорилось), что количество погибших составляет по меньшей мере 2 миллиона человек. Через день в этой же газете появилось сообщение Фредерика Берчелла, где указывалась другая цифра — 4 миллионa человек . Советская власть не жалела усилий и средств, чтобы скрыть последствия голода от иностранцев. 6 декабря 1932 года декретом ВУЦИК и СНК УССР (кстати, опубликованным, — чтобы другие боялись) на «черную доску» было занесено пять сел, которые длительное время не могли рассчитаться с государством по хлебозаготовкам.

Изобретенный Лазарем Кагановичем статус «черной доски» означал, что крестьяне лишались права на выезд за пределы села, прекращался подвоз любых промтоваров, шли непрерывные обыски в домах «должников» с изъятием всего продовольствия. Село Гавриловка Межевского района на Днепропетровщине вымерло полностью. Об этой трагедии стало известно за границей, и американские журналисты попросили разрешения поехать в Днепропетровскую область. Разрешение они получили на удивление легко. В книге «О чем мы могли узнать» (Russia Today: What we can learn it), изданной в 1934 году в Нью-Йорке, Э. Шервуд писал: «Группа иностранных визитеров узнала о слухах, что в с. Гавриловка все люди, кроме одного, мол, умерли от голода. Они решили немедленно проверить, посетили сельский ЗАГС, священника, местный совет, судью, учителя… Оказалось, что трое из 1100 жителей умерли от тифа, были приняты меры, чтобы прекратить эпидемию, не было смертей от голода».

Можно не сомневаться: американский журналист добросовестно рассказал о том, что увидел собственными глазами. Но можно не сомневаться и в том, что бывшие жители Гавриловки умерли от голода. Немало беспокойств сотрудникам ГПУ принесла поездка по СССР известного французского политического деятеля Эдуарда Эррио — председателя комитета по иностранным делам Палаты депутатов, а в прошлом — премьер-министра. Программу визита составили с учетом пожеланий высокого гостя побывать в Украине и на Северном Кавказе, которые больше всего, как он слышал, пострадали от голода. За день до прибытия Э. Эррио в Советский Союз Сталин написал с курорта на Северном Кавказе, где он отдыхал, В. Молотову, Л. Кагановичу и фактическому руководителю ОГПУ Г. Ягоде: «По сведениям Евдокимова (полномочный представитель ОГПУ на Северном Кавказе. — С.К.), белогвардейцы готовят теракт против Эррио в Одессе или других пунктах СССР. По-моему, предположения Евдокимова имеют основание. Надо немедля поручить Балицкому (полпред ОГПУ по УССР и глава ГПУ УССР. — С.К.) самому бывать в местах пребывания Эррио и принять все предупредительные меры против возможных эксцессов» .

Как видим, указание уберечь гостя от картин голода Сталин давал в эзоповой форме даже своим соратникам. Это поражает… 26 августа 1933 года Э. Эррио прибыл пароходом в Одессу, через день оказался в Киеве, потом в Харькове и на Днепрострое. Он везде осматривал что хотел, встречался с сотнями людей. 31 августа из Ростова-на-Дону Эррио поехал в Москву, не заметив никаких признаков того, что осмотренная местность пережила голодомор. Заботы относительно организации такой поездки для Сталина обернулись значительным политическим капиталом. 13 сентября газета «Правда» напечатала сделанное в Риге заявление Эррио. В заголовок корреспонденции были вынесены слова последнего: «Виденное в СССР — прекрасно».

Во второй половине 30-х гг. тема голода в СССР потеряла на Западе актуальность. В памяти людей отложились противоречивые газетные сообщения. Как водится, больше верили известным политикам, таким, как Э. Эррио, а не журналистам. События Второй мировой войны окончательно вытеснили всяческие упоминания о Голодоморе.

Усилия украинской диаспоры

Среди эмигрантов, которые оказались в странах Запада после Второй мировой войны, было немало свидетелей Голодомора. Некоторые из них молчали, потому что боялись репрессий родственников в СССР. Однако находились и такие, кто хотел рассказать о пережитом. Есть немало книг, составленных из их рассказов и изданных украинскими общественными организациями к годовщинам Голодомора.

Своей основательностью выделяются две: двухтомный англоязычный справочник под своеобразным названием «Черные дела Кремля: Белая книга» (Детройт, Торонто, 1953, 1955), а также изданный на украинском языке сборник под редакцией Ю. Семенко «Голод 1933 года в Украине: свидетельства об истреблении Москвой украинского крестьянства» (Нью-Йорк, 1963). Украинская диаспора использовала каждую годовщину Голодомора для того, чтобы правда о сталинских преступлениях стала достоянием широкой общественности. Особенно много было сделано в 50-ю годовщину.

В это время уже функционировал при Университете провинции Альберта в Эдмонтоне Канадский институт украиноведческих исследований, а в Гарвардском университете — Украинский исследовательский институт, основанный Омеляном Прицаком. За изучение голода 1932—1933 гг. в Украине взялись дипломированные специалисты. В 1983 году в Университете Квебека (Монреаль) была проведена научная конференция, посвященная ключевым проблемам Голодомора. Результаты ее работы нашли отражение в книге, изданной через три года в Эдмонтоне. С наиболее основательными исследованиями выступили Богдан Кравченко, Максудов (псевдоним бывшего московского диссидента Александра Бабенышева, который тоже боялся за родственников), Джеймс Мейс, Роман Сербин . 50-я годовщина Голодомора во многих отношениях стала переломной. События 1932—1933 гг. в Украине начали привлекать внимание историков, политиков, журналистов.

Ситуация обострялась в связи с тем, что в СССР не признавали наличия голода в 1933 году. Когда журналисты обращались к украинским дипломатам в ООН с вопросами на эту тему, те или уклонялись от ответа, или отрицали голод. В конце концов, они вынуждены были обратиться за инструкциями: что делать с проблемой пятидесятилетней давности? Политбюро ЦК Компартии Украины поручило изучить этот вопрос секретарю ЦК по идеологии и главе КГБ УССР. 11 февраля 1983 года последние обратились к В. Щербицкому с докладной запиской, суть которой отражена в названии: «О пропагандистских и контрпропагандистских мерах относительно противодействия развязанной реакционными центрами украинской эмиграции антисоветской кампании в связи с продовольственными трудностями на Украине, которые имели место в начале 30-х гг.» Глава организации «Американцы в охране человеческих прав в Украине» Игорь Ольшанивский изучил архивы комиссии Конгресса США по холокосту и предложил создать идентичную комиссию по расследованию украинского голода. Конгрессмен от штата Нью-Джерси Дж. Флорио и сенатор от этого же штата Б. Бредли поддержали идею, с которой к ним обратился Ольшанивский, потому что в штате проживало много украинских избирателей.

В ноябре 1983 года Дж. Флорио внес в Палату представителей законопроект об образовании комиссии Конгресса, под которым стояли подписи 59 конгрессменов, по большей части его коллег по Демократической партии. Хотя через год под этим законопроектом стояли подписи уже 123 конгрессменов, руководители демократов в Палате представителей отнеслись к нему пассивно. «Зачем расходовать деньги американских налогоплательщиков на то, что произошло где-то 50 лет назад?», — спрашивали они. Тогда по всем штатам, где проживали украинцы, была организована акция под девизом «Корни травы». К конгрессменам, председателям комиссий и подкомиссий Конгресса, главе Палаты представителей О’Ниллу и президенту США Р. Рейгану пришли десятки тысяч индивидуальных и коллективных петиций.

Ни раньше, ни позже такой исполинской по масштабам акции американские украинцы не устраивали. Сенатор Б. Бредли внес аналогичный законопроект 21 марта 1984 года в Сенат. Вице-президент Украинского народного союза Мирон Куропас пользовался большим влиянием среди многочисленных украинских общин Иллинойса. В свое время он активно содействовал победе на выборах сенатора от Иллинойса Ч. Перси, который стал председателем комиссии по иностранным делам. Поэтому прохождение законопроекта в этой сенатской комиссии не натолкнулось на искусственные преграды. Первые слушания прошли в августе с позитивными результатами.

Выступая перед сенаторами, И. Ольшанивский заявил, что время не ждет: уцелевшие жертвы украинского голода уже стары и немощны, свидетельства от них нужно получить так быстро, как только можно. 19 сентября комиссия по иностранным делам одобрила текст законопроекта и передала его полному составу Сената. Через два дня Сенат принял его единогласно. Наоборот, в Палате представителей законопроект проходил с осложнениями. Члены комиссии по иностранным делам не желали лишний раз «гневить Москву», в чем их поддерживали чиновники из Государственного департамента. Слушания, которые состоялись 3 октября 1984 года (это был предпоследний день работы 98-й сессии Конгресса), обнаружили разнобой в суждениях. Р. Палмер, который выступал от администрации (Президента США и Государственного департамента), заявил о ненадобности еще одной бюрократической комиссии, за которой «лавиной покатятся подобные домогательства других этнических групп».

Конгрессмен Д. Рот, который представлял интересы Американского еврейского конгресса, напомнил о деятельности в Конгрессе США комиссии по холокосту евреев и подчеркнул: «Оба народа уничтожались по политическим причинам и только за то, что они были теми, кем были. Поэтому Конгресс США должен уделить им одинаковое внимание, чтобы весь мир узнал об этих отвратительных и ужасных преступлениях, дабы они никогда не повторились». Комиссия по заграничных делам Палаты представителей так и не представила законопроект, который лоббировали украинские организации. Положение спас Билл Бредли. Пользуясь правом сенатора вносить поправки в бюджет, он в последний день работы Конгресса, 4 октября 1984 года «прикрепил» к Финансовой резолюции расходы на деятельность временной комиссии по украинскому голоду.

Палата представителей, которая имела право отвергать внесенные сенаторами поправки, с этой поправкой все-таки согласилась, потому что законопроект по украинскому голоду был одобрен Сенатом, а времени на дискуссии не оставалось. Финансовая резолюция, то есть 470-миллиардный бюджет на 1985-й бюджетный год с «прикрепленной» поправкой в сумме 400 тыс. долларов, должна была быть одобрена немедленно, иначе правительство оставалось без денег. Р. Рейган подписал Финансовую резолюцию 12 октября 1984 года. Так в Конгрессе США родилась комиссия, призванная, как указывалось в законе, «изучить украинский голод 1932—1933 гг., чтобы распространить по всему миру знания о голоде и обеспечить лучшее понимание американской общественностью советской системы путем выявления в нем роли Советов» . В комиссии Конгресса США по украинскому голоду были представлены два сенатора, четыре конгрессмена, три функционера исполнительной власти и шесть представителей украинской общественности.

На должность исполнительного директора, по просьбе организации «Американцы в охране человеческих прав в Украине», был назначен сотрудник Украинского исследовательского института в Гарварде, один из немногочисленных американских специалистов по истории советской Украины Джеймс Мейс. В Гарварде Дж. Мейс помогал английскому историку Роберту Конквесту собирать и обрабатывать исторический материал для книги о Голодоморе. Конквест прославился книгой о массовых репрессиях в Советском Союзе в 1937—1938 гг. По просьбе Краевого комитета памяти о жертвах Голодомора в Украине он взялся за разработку новой для него темы. В конце 1986 года книга «Жатва скорби: советская коллективизация и террор голодом» появилась в Оксфордском университетском издательстве. Она сразу стала сенсационной и была переведена на другие языки (на украинском языке отпечатана издательством «Либідь» на средства американской диаспоры в 1993 году). Никто не ожидал, что исследовательская группа из шести украиноведов во главе с Дж. Мейсом сможет за короткий срок найти убедительные доказательства самого большого преступления Сталина. Но Мейс совершил научный и гражданский подвиг. Комиссия Конгресса США по украинскому голоду не стала, как побаивался Р. Палмер, бюрократическим образованием. Разработанная Дж. Мейсом совместно с молодым исследователем Леонидом Герецем методика опросов позволила объективизировать рассказы свидетелей Голодомора.

Накладываясь одно на другое, свидетельства корректировали свойственный индивидуальным воспоминаниям субъективизм, то есть становились полноценным источником. Как только это стало возможно, Дж. Мейс приехал в Украину, а в 1993 году поселился у нас навсегда и на протяжении многих лет работал в газете «День» и в Киево-Могилянской академии. «У меня такая судьба, что ваши мертвые выбрали меня», — написал он в одной из многочисленных корреспонденций в газете «День» (от 12 февраля 2003 года). 2 мая 2004 года его не стало. Через год в «Библиотеке газеты «День» вышла посвященная ему книга «День и вечность Джеймса Мейса». Она является объективным свидетельством весомого места этого сына Америки в новейшей истории Украины. В ноябре 2005 года Президент Украины Виктор Ющенко наградил его посмертно орденом Ярослава Мудрого 2-ой степени.

Позиция советских историков

После отмены сталинского табу советские историки начали изучать голод 1933 года с нарастающей интенсивностью. Было бы ошибкой утверждать, что только с открытием этого «ящика Пандоры» началась агония тоталитарного режима и созданной им империи. И все же, тема голода, перераставшая в тему Голодомора-геноцида, мощно зазвучала в украинском обществе. От своей диаспоры мы были отделены «железным занавесом», ее задел в исследовании Голодомора почти не влиял на советских историков. «Железный занавес» был не только на границах СССР, но и в наших головах.

Менее всего я хотел бы перечислять здесь количественные достижения советских историков по тематике украинского голода. Направление изложения детерминировано общей постановкой вопроса: почему Сталин нас уничтожал? Поэтому речь идет не об обнаруженных фактах, а о влиянии их на сознание исследователей. Влияние это состояло в приобретении исследователями способности отказаться от стереотипов советской эпохи, чтобы обнаружить истинные причинно-следственные связи в проблеме Голодомора. Выбранное направление заставляет меня обратить особое внимание на собственное сознание и собственный жизненный опыт.

В этой деликатной сфере трудно найти другой материал для нужных обобщений. 11 лет я работал в Институте экономики АН УССР, где исследовал историю народного хозяйства, переходя от одного хронологического периода к другому. Структура Института истории определялась хронологией отечественной истории, и я перешел сюда, чтобы подготовить докторскую работу в рамках так называемого межвоенного периода — с 1921 до 1941 гг. Когда стал доктором наук и заведующим отделом истории межвоенного периода, то должен был, по научной специализации и должности, заняться темой голода 1933 года, когда эта тема стала актуальной. Историей доколхозного и колхозного крестьянства в отделе занимались другие люди, сам я специализировался на проблемах индустриализации и истории рабочего класса. О голоде знал, как и все другие.

Более того, имея доступ к закрытой в спецхранах демографической информации, я знал, что украинское село потеряло миллионы людей, и потерю эту нельзя объяснить урбанизацией. Но причин голода не понимал. Даже в кошмарном сне мне не могло присниться, что советская власть способна уничтожать не только врагов народа (это понятие тогда существовало для меня без кавычек), но и детей и беременных женщин. Однако после нескольких лет работы над тематикой голода я выбрал самую многотиражную в своей республике газету, чтобы выступить с острой статьей «Нужна ли нам советская власть?». Главный редактор «Сільських вістей», я благодарен ему, опубликовал статью без купюр (7 июня 1991 года), но название изменил на такое: «Какая власть нам нужна?» К сожалению, пиетет перед советской властью еще и до сих пор распространен среди многих людей моего поколения.

До мировоззренческого переворота, вызванного исследованиями над Голодомором, я был, как и все другие, советским ученым. То есть на историю смотрел под классовым углом зрения, рассматривал капитализм и социализм как общественно-экономические формации, считал неколлективизированное крестьянство мелкой буржуазией, верил в то, что коллективная собственность на средства производства может существовать, а колхозы являются коллективной собственностью крестьян. Спецхраны в библиотеках и архивах, то есть разделение информации на открытую и закрытую, я считал нормальным явлением. Но именно поэтому не мог понять, почему голод 1933 года был запрещенной темой.

В Украине не существовало человека, который бы не знал о нем, так зачем эту информацию закрывать? Мой старший коллега, который также заведовал отделом в Институте истории АН УССР, в минуту откровенности сказал, что в его селе знали, кто кого съел. Так и жили с этим знанием всю жизнь… Когда хорошо известные мне ответственные лица в аппарате ЦК Компартии Украины узнали об образовании комиссии Конгресса США по украинскому голоду, они впали в состояние непрерывного стресса. В упомянутой выше докладной записке секретаря ЦК по идеологии и главы КГБ УССР за 11 февраля 1983 года содержалась адресованная нашим специалистам за границей рекомендация: в полемику по поводу голода не вступать. Было понятно, что полемика была бы проигрышной при всех обстоятельствах.

Теперь, однако, прятать голову в песок не получалось. Осенью 1986 года ЦК КПУ создал так называемую антикомиссию. Оказался в ней и я. От ученых ждали исследований, способных «разоблачить фальсификации украинских буржуазных националистов». В спецхранах я работал и раньше, но «особые папки» компартийных комитетов стали доступны только сейчас. У советских архивов была одна особенность: исследователь мог иметь доступ к 99,9% дел, но все существенное для истории тоталитарного государства содержалось в недоступных для него 0,1 % дел. За полгода работы в архивах я изучил положение в сельском хозяйстве в начале 30-х гг. После этого в моем сознании некоторые привычные со школьной скамьи причины поменялись местами со следствиями.

Новые причинно-следственные связи часто совпадали с тем, что приходилось читать в «антисоветской» литературе. Пока работал в архивах, работа комиссии сошла на нет. Наверное, в верхах поняли, что перед учеными поставлена нереальная задача. Уже от себя я обратился в ЦК с аналитической запиской, в которой предложил признать факт голода. Сейчас понимаю, что требовал от цекистов невозможного. Действительно, почему столь долго длилось сталинское табу на признание факта голода? Преемники Сталина после ХХ съезда КПСС легко пошли на осуждение политического террора 1937—1938 гг., потому что от него пострадала, в первую очередь, правящая партия. В отличие от террора, проводившегося органами государственной безопасности, террор голодом в 1932— 1933 гг. осуществлялся партийными комитетами, комсомолом, профсоюзами, комнезамами. Как можно было признать, что Сталину удалось использовать систему власти, которую все называли «народовластием», для уничтожения народа, то есть геноцида?

Разоблачая голод, нельзя было разговорами о сталинизме прятать органические изъяны советской власти за широкую спину вождя. Помню, что писал записку, еще не избавившись от многих стереотипов официальной исторической концепции. Это помогало, как сейчас понимаю, так выстраивать аргументацию, чтобы она не казалась слишком взрывной для тех, кто должен был принимать политическое решение о признании факта голода. Думаю, речь шла только о признании факта голода. Если я, специалист в области истории межвоенного периода, в 1987 году еще не мог интерпретировать этот загадочный голод как геноцид, то наши начальники в компартийных комитетах еще дальше стояли от подобной интерпретации. Да, были известны вышедшие на Западе книги, в которых жертвы голода 1933 года рассказывали, что власть намеревалась уничтожить их. Но такие рассказы всегда воспринимались в СССР как антисоветская пропаганда и отбрасывались.

Перечитывая текст о способности или неспособности наших тогдашних власть имущих признать факт голода, поймал себя на противоречии: утверждаю, что требовал от цекистов невозможного и одновременно настаиваю на том, что они не могли отождествлять голод с геноцидом. Я читаю курс методологии истории будущим магистрам и всегда акцентирую их внимание на явлении презентизма: человек наделяет прошлое чертами современности, которых там на самом деле нет, и не замечает в том прошлом черт, отсутствующих в его собственной жизни. Чтобы прошлое заиграло присущими только ему красками, нужно подходить к нему, имея профессиональные знания. Думаю, однако, что люди с определенным жизненным опытом, даже не будучи специалистами-историками, могут вспомнить, что именно они думали о голоде 1933 года полтора десятилетия тому назад, и как изменились их взгляды сейчас, когда опубликованы тысячи ужасающих документов. Те, кто был у власти в конце 80-х гг., имели и тогда доступ к этим документам.

Однако осмелюсь утверждать, что они не могли их должным образом оценить, потому что не были современниками Сталина и не участвовали в его преступлениях. Они были такими же воспитанниками советской школы, как и я. А я продемонстрирую далее на конкретных примерах, что осмысление голода как геноцида требовало от людей моего поколения и времени, и большой умственной работы. Люди предыдущего поколения, выжившие после голода, не понимали, а только ощущали, что их намеревались уничтожить. Но понимание и ощущение — это разные вещи. Судья выслушивает свидетелей преступления (в этом случае — геноцида), но выносит приговор лишь тогда, когда устанавливает всю последовательность событий, обуславливавших состав преступления. Апеллируя к международной общественности с просьбой признать украинский Голодомор геноцидом, нужно отказаться играть на эмоциях, что мы делали до сих пор, и предоставить в ее распоряжение аргументированные доказательства преступления.

Я убежден, что никто из руководителей Компартии Украины не осознавал настоящей сути событий 1933 года, но все они понимали, что тогда происходило что-то страшное и гадкое. С другой стороны, они ощущали, что сталинскому табу на упоминание о голоде уже невозможно следовать. Несколько месяцев моя записка блуждала по кабинетам Центрального комитета. В итоге мне было разрешено передать ее как научную статью «Украинскому историческому журналу», но после обнародования политического решения о признании существования голода. Обнародование назначили на 25 декабря 1987 года, когда первый секретарь ЦК Компартии Украины В. Щербицкий должен был выступить с докладом, посвященным 70-летию образования УССР. Тем временем, либерализация политического режима, начавшаяся после провозглашения М. Горбачевым курса на «перестройку», становилась все ощутимее. Заговор молчания вокруг проблемы голода начал разрушаться сам по себе. В газете «Литературная Украина» 16 июля 1987 года были опубликованы две статьи, в которых голод упоминался между прочим, как общеизвестный факт.

О голоде заговорили и в Москве. 11 октября 1987 года известный ученый Института истории СССР АН СССР Виктор Данилов, у которого уже было немало неприятностей в партийных органах за «искривленное» освещение аграрной истории советского периода, выступил в газете «Советская Россия» с утверждением, что зимой и весной 1933 года голод забрал огромное количество жертв. Московский демограф Марк Тольц в небольшой заметке «Сколько же нас тогда было?», напечатанной в декабре в журнале «Огонек», впервые рассказал о репрессированной Всесоюзной переписи населения 1937 года. Вместе с переписью были репрессированы ее организаторы, которых обвинили во вредительском недоучете населения. Причиной «недоучета» Тольц назвал голод 1933 года.

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев выступил 2 ноября 1987 года в Кремле с докладом, посвященным 70-й годовщине Октябрьской революции. Александр Яковлев вспоминал, что существовало несколько вариантов доклада, которые готовили консерваторы и либералы в окружении генсека. Победила консервативная версия оценки исторического пути, и о голоде Горбачев не вспомнил. Владимир Щербицкий не мог следовать примеру патрона, ведь в Украине свирепствовал не голод, а Голодомор! И комиссия Конгресса США готовилась обнародовать первые результаты своего расследования. Поэтому в юбилейном докладе Щербицкого содержалось 6-7 строк о голоде, вызванном якобы засухой. Впервые за 55 лет член политбюро ЦК КПСС нарушил сталинское табу и вымолвил это слово — голод. Историки получили возможность изучать и публиковать документы о Голодоморе.

Моя статья «К оценке положения в сельском хозяйстве УССР в 1931— 1933 гг.» была опубликована в мартовском номере «Украинского исторического журнала» за 1988 год. В сокращенном варианте статью напечатали еще в январе 1988 года обе советские газеты для украинской эмиграции — «Вісті з України» и «News Ukraine». В мае этого года МИД УССР передал Институту истории АН УССР полученные от советского посольства в США материалы комиссии Конгресса. Англоязычная версия моей статьи почти вся была процитирована и проанализирована. Общий вывод Дж. Мейса был таков: «Масштабы голода минимизированы, Коммунистическая партия изображена так, как будто она делала все возможное, чтобы улучшить положение, а действия Коммунистической партии и Советского государства, обострявшие голод, игнорируются».

Вывод объективный, ведь я преднамеренно не включил в статью, которая на самом деле была докладной запиской в ЦК Компартии Украины, материалы, уже найденные в партийных архивах. Нельзя было усложнять Щербицкому принятие решения, которое назревало в ситуации возрастающей гласности и подталкивалось организованным в Конгрессе США расследованием. Тем временем на авансцену общественно-политической жизни с темой о голоде вышли украинские писатели. 18 февраля 1988 года «Литературная Украина» опубликовала доклад Олексы Мусиенко на партийном собрании Киевской организации СПУ.

Приветствуя курс нового руководства КПСС на десталинизацию, О. Мусиенко обвинил Сталина в осуществлении в республике жестокой кампании хлебозаготовок, следствием которой стал голодомор 1933 года. Использованное в этом докладе слово «голодомор» было изобретено другим писателем – Иваном Драчом. В начале июля 1988 года на ХIХ конференции КПСС в Москве выступил Борис Олийнык. Остановившись на сталинском терроре 1937 года, он абсолютно неожиданно для присутствующих завершил эту тему так: «А поскольку в нашей республике гонения начались задолго до 1937-го, нужно выяснить еще и причины голода 1933-го, забравшего жизни миллионов украинцев, назвать поименно тех, по чьей вине произошла эта трагедия» . В ноябре 1988 года основатель движения зеленых в Украине, писатель Юрий Щербак дал интервью московскому еженедельнику «Собеседник», в котором много внимания уделил проблеме голода. Он не сомневался, что голод 1933 года был таким же методом терроризирования несогласных с колхозным рабством крестьян, как и раскулачивание. В то же время он первым высказал предположение, что репрессивная сталинская политика в Украине преследовала и другую цель: предупредить опасность развертывания национально-освободительного движения. Крестьянство всегда было носителем национальных традиций, утверждал он, и голод 1933 года именно поэтому стал ударом, направленным против него .

Дж. Мейс опубликовал в американском ежеквартальнике «The Ukrainian quarterly» (лето 1993 года) аналитическую статью «Как Украине позволили вспомнить». Освещая процесс осмысления проблемы Голодомора, я в известной степени и в отдельных сюжетах иду за этой работой, хотя делаю самостоятельные оценки. С одним его утверждением согласиться не могу. В июле 1988 года Союз писателей Украины поручил Владимиру Маняку подготовить книгу-мемориал на основании свидетельств тех, кто пережил трагедию Голодомора. В. Маняку, как писал Мейс, не позволили обратиться через прессу к свидетелям голода, и эта миссия была поручена Кульчицкому. Последний в декабре 1988 года обратился к читателям газеты «Сільські вісті» и опубликовал анкету для опроса .

На самом деле ни Маняку, ни мне никто не поручал работать над книгой-мемориалом. Руководителей республики эта проблема не волновала. Инициатором был Маняк. Заручившись поддержкой Союза писателей, он пришел в Институт истории АН УССР с предложением объединить усилия. Мы в это время активно выявляли документы о голоде, сохранившиеся в архивах советских органов власти. Собранного сенсационного материала оказалось так много, что работа над ним пошла по параллельным дорогам: отдельно — воспоминания, отдельно — документы. Опубликовать подготовленные рукописи сразу не удалось.

Лишь в 1991 году издательство «Радянський письменник» выпустило составленный Владимиром Маняком и его женой Лидией Коваленко колоссальный сборник воспоминаний «33-й: голод. Народна книга-меморіал». В издательстве «Наукова думка» в 1992 и 1993 гг. вышел в свет сборник документов из Центрального государственного архива высших органов власти и управления. Его составителями были Анна Михайличенко и Евгения Шаталина. Тем временем содержание и даже лексика моей статьи в «Украинском историческом журнале» сразу после ее появления в марте 1988 года стали предметом острой критики в прессе. Прошел только год после ее написания, а общество уже по-другому рассматривало фундаментальные вопросы советского бытия.

В 1988 году я написал брошюру для общества «Знання УРСР». Пока брошюра готовилась к печати, я с разрешения общества передал текст для публикации в газету «Литературная Украина». Тогда эта газета пользовалась большой популярностью в кругах радикальной интеллигенции и в диаспоре. Текст, опубликованный в четырех номерах газеты в январе-феврале 1989 года, был результатом полуторагодичной работы в архивах. Показанная в «картинках с натуры» работа чрезвычайной хлебозаготовительной комиссии В. Молотова вызвала в обществе шок.

В июне 1989 года общество «Знання» напечатало в количестве 62 тыс. экземпляров эту мою брошюру — «1933: трагедия голода». Как ни удивительно, она печаталась в серии «Теория и практика КПСС». Художественный редактор сделал своеобразную обложку: паутина, в центре которой — название брошюры белой и красной красками.

Перечитывая ее сейчас, я вижу, что в ней хорошо раскрыты социально-экономические последствия принудительной коллективизации сельского хозяйства и главное из них — голод во многих регионах СССР. Но специфики украинского голода я еще не понимал. В частности, в брошюре перечислялись все пункты постановлений ЦК КП(б)У от 18 ноября и СНК УССР от 20 ноября 1932 года, принятые под диктовку Молотова. Эти постановления — детонатор Голодомора.

Самый зловещий пункт постановлений также приводился в брошюре — о введении натурального штрафования (мясом и картофелем). Однако у меня еще не было фактов о том, какие последствия этот пункт вызвал. Поэтому голод в Украине рассматривался как результат ошибочного экономического курса, а не сознательно проводимой конфискации продовольствия под прикрытием кампании по хлебозаготовкам: «Гласность в борьбе с голодом означала бы признание факта экономической катастрофы, которой завершился сталинский эксперимент по форсированию темпов индустриализации. И Сталин выбрал другой путь — путь трусливого и преступного замалчивания положения в сельской местности» . Из этих слов следует, что я не видел в замалчивании голода признаков геноцида.

Детальный анализ собственной брошюры оказался нужен, чтобы создать фон для рассказа о главном достижении советского времени, уже стремительно уходившего в прошлое. Речь идет о книге «Голод 1932—1933 годов в Украине: глазами историков, языком документов». Книга появилась в сентябре 1990 года в «Политиздате Украины» под грифом Института истории партии при ЦК Компартии Украины. В ней печатались четыре статьи, среди них моя, но речь идет о документах из архивных фондов ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У. Составителями документальной части были Р. Пирог (руководитель), А. Кентий, И. Комарова, В. Лозицкий, А. Соловьева. Объявленный тираж составлял 25 тыс. экземпляров, фактический оказался в десять раз меньшим. Когда стало понятно, что книга будет напечатана, кто-то решил сделать ее библиографическим раритетом...

Документы, обнаруженные в партийных архивах Москвы и Киева командой Руслана Пирога, я видел за год до их публикации. На основании нескольких из них можно обвинять Сталина в преступлении геноцида. Скажу, что подлинного смысла этих нескольких документов тогда никто не осознал, и слава Богу! Если бы поняли, то их могли бы изъять из рукописи сборника. Ничего странного в недооценке их содержания нет. Я тоже не мог оценить значения натуральных штрафов в брошюре 1989 года. Вокруг рукописи этого сборника развернулась борьба на самой высокой в республике ступени — в политбюро ЦК Компартии Украины. На заседании политбюро ЦК в январе 1990 года (меня пригласили как эксперта) дискуссия относительно целесообразности публикации шла долго.

Создалось впечатление, что присутствующие вздохнули с облегчением, когда первый секретарь ЦК Владимир Ивашко взял на себя ответственность и предложил напечатать документы. Почему политбюро ЦК приняло решение опубликовать документы такой взрывной силы? Есть по меньшей мере две причины. Во-первых, в 1988— 1989 гг. бюрократическая «перестройка» уже превращалась в народное движение. Конституционная реформа лишила правящую партию власти над обществом. Чтобы удержаться на гребне революционной волны, руководители партии должны были отказаться от сталинского наследия. Во-вторых, комиссия Конгресса США уже закончила работу и опубликовала заключительный доклад, в котором содержалось много поражающих деталей. С конкретными результатами работы комиссии Дж. Мейса члены политбюро ЦК Компартии Украины были знакомы.

Я уверенно свидетельствую, потому что в моей библиотеке есть этот том объемом в 524 стр., напечатанный в 1988 году в Вашингтоне. На обложке книги — красный штамп общего отдела ЦК КПУ с датой поступления — 5 сентября 1988 года. Ко мне она попала во время передачи документов ЦК в государственный архив после запрещения партии (как инородный для фондообразователя материал). На упомянутом заседании политбюро ЦК Компартии Украины 26 января 1990 года было принято постановление «О голоде 1932—1933 годов в Украине и публикации связанных с ним архивных материалов». Непосредственной причиной голода признавалась губительная для крестьянства хлебозаготовительная политика, что так же не отвечало истине, как и утверждение В. Щербицкого о засухе. В январе 1990 года в Украину впервые приехал Дж. Мейс. Мне он привез компьютерную распечатку всех свидетельств о голоде, собранных комиссией Конгресса США. Трехтомник свидетельств объемом в 1734 стр. вышел в свет в Вашингтоне только в декабре 1990 года. Тогда же, в первой половине декабря я напечатал в журнале «Под знаменем ленинизма» статью «Как это было (читая документы созданной при Конгрессе США «Комиссии по голоду 1932—1933 гг. на Украине»)».

Собственный опыт анализа архивных документов и собранные американскими исследователями свидетельства дали мне возможность сделать такой вывод: «Наряду с хлебозаготовками и под видом их было организовано репрессивное изъятие любых запасов продовольствия, то есть террор голодом». Вывод о геноциде опирался уже не только на эмоциональные свидетельства очевидцев голода, но и на анализ архивной документации. В марте 1991 года появилась моя итоговая книга “Цена «великого перелома»”. Окончательный вывод формулировался вполне определенно: «голод и геноцид на селе были запрограммированы заблаговременно» (стр. 302).

В последующие годы я удивлялся, почему эта книга неизвестна многим исследователям проблемы Голодомора. Но в итоге понял, что объявленный тираж (4 тыс. экземпляров) мог быть так же уменьшен в десять раз, как и сборник документов из партийных архивов. Хотя издательство уже называлось «Україна», это был все тот же «Политиздат Украины». Перечитывая книгу через полтора десятилетия, я по-новому оцениваю ее преимущества и недостатки. Преимуществом был детальный анализ социально-экономической политики Кремля, которая привела к экономическому кризису, способному нарушить политическое равновесие. Это объясняло, почему Сталин применил террор голодом против Украины в один вполне определенный период — период максимальной глубины экономического кризиса. Недостатком монографии было отсутствие анализа национальной политики Кремля. Без такого анализа вывод о геноциде повисал в воздухе.

В те далекие годы мы с Дж. Мейсом нередко полемизировали в достаточно острой форме. Однако полемика была отстраненной, то есть касалась проблем, а не персон. Я критиковал его за недостаточное внимание к социально-экономическому курсу Кремля, он меня — за игнорирование национальной политики. Время показало, что обоснование Голодомора как геноцида требует одинакового внимания к социально-экономической и национальной политике. Однако в этой полемике у Дж. Мейса было преимущество. Ему не приходилось, как мне, менять на ходу под давлением неопровержимых фактов мировоззренческие позиции, привитые школой, университетом, всей жизнью в советском обществе. Он видел во мне официального историка, которым я и был. Но в цитированной выше статье «Как Украине позволили вспомнить» Мейс закончил главку об эволюции моих взглядов такими словами: «Он подошел к разработке темы (о голоде. — С.К.) как советский историк, работы которого были настолько же политическими, как и научными.

Когда возможности в изучении архивов расширились, он перестал быть советским историком и стал просто историком» . Тот мир, в котором мы живем сейчас, не лучше и не хуже, чем коммунизм брежневских времен, он другой. Не нужно сожалеть или радоваться, что он пришел, нужно понимать, что коммунистический режим исчерпал свой жизненный ресурс, и его дальнейшее существование обязательно было бы связано с силовым давлением государства на общество, свойственным для первых двух десятилетий советской власти. То есть мог повториться и Голодомор.

Советский коммунизм давно разложился как империя и как строй. Сейчас нужно быстрее одолевать в себе его мировоззренческое наследие. К сожалению, спустя полтора десятилетия после исчезновения коммунизма эта проблема все еще актуальна. Решить ее поможет знание подлинной истории Украины в советскую эпоху, в том числе знание действительных причин Голодомора. Это я могу утверждать, исходя из собственного жизненного опыта.

Конфликт внутри поколения

Уже говорилось о том, что тема Голодомора политизируется неразборчивыми политическими деятелями правого и левого направления. Они играют на свой электорат, что вполне естественно для политиков.

Почему же игра на теме голода становится возможной? Почему наши соотечественники по-разному относятся к Голодомору? Чтобы понять это, нужно снова воспользоваться более или менее абстрактной категорией — поколением. В прошлом я думал, что для такого анализа больше подходит другая категория — территория. Сколько уже говорилось о разделении Украины на восток и запад, об особом менталитете населения западных областей, поглощенных Россией в образе Советского Союза (или воссоединенных с УССР — что тоже верно) только в 1939—1940 гг.

Теперь думаю, что решающую роль в формировании различий между восточными и западными областями современной соборной Украины сыграло наличие или отсутствие массовых репрессий во время формирования поколения. Массовые репрессии Кремль применял в ходе построения «государства-коммуны» в 1918—1938 гг. и в ходе сталинской советизации западных областей Украины в 1939—1952 гг. Нетрудно заметить, что во втором случае репрессии пришлись уже на другое поколение. То есть население западных и восточных областей, которое принадлежит к старейшему теперь поколению, имеет различный жизненный опыт и соответственно по-разному относится к недавнему прошлому.

Жители западных областей яростно ненавидят коммунизм и на дух не переносят компартийно-советскую номенклатуру, которая осуществляла репрессии во время «первых советов», то есть с 1939 года, и во время «вторых советов», то есть с 1944 года. Жители восточных областей являются воспитанниками советской школы. Они были лояльны к власти (в отличие от родителей), и сталинские репрессии их не коснулись. Хотя репрессии в СССР оставались массовыми вплоть до смерти Сталина, они стали выборочными, направляясь против определенной территории (республики Балтии, западные области Украины) или определенной национальности (кампания борьбы с космополитизмом, «дело врачей»).

Манипулируя порабощенным населением, Сталин использовал человеческие и материальные ресурсы восточных областей Украины для борьбы с антисоветским партизанским движением в ее западных областях. Антикоммунизм населения западных областей проявляется везде и всегда. Запад и украинская диаспора, которая имеет преимущественно галицкое происхождение, близко к сердцу приняли трагедию Голодомора, хотя не переживали ее.

Вклад хорошо организованной североамериканской диаспоры в раскрытие самого ужасающего преступления Кремля был решающим. Для антикоммунистически настроенных представителей старшего поколения в западных областях голод 1932—1933 гг. был преступлением Кремля а priori. Они не нуждались в документальном обосновании и верили на слово свидетелям Голодомора. Оказалось, что верили правильно. Наоборот, представители этого поколения на востоке прошли (если прошли) долгий и болезненный путь десоветизации, то есть осознанного отказа от навязанных в детстве советской школой стереотипов мышления и поведения.

Ветеранам Великой отечественной войны и ветеранам Украинской повстанческой армии трудно поладить не потому, что они воевали друг против друга. Другие противники в Европе давно уже поладили. У наши ветеранов — различный жизненный опыт, а от убеждений далекой юности нелегко отказываться. Возможно, реальная картина Голодомора будет способствовать болезненной переоценке ценностей. Осознание того, что ты стал таким, какой ты есть, благодаря манипуляциям власти — неприятно, это я признаю. Но еще неприятнее — оставаться таким до своего смертного часа! Как можно быть сталинской марионеткой через полстолетия после смерти Сталина?

Моя собственная переоценка ценностей произошла как раз под влиянием исследования истории Голодомора. В 1981 году я напечатал книгу «Партия Ленина — сила народная», предназначенную для учеников советской школы. Я был искренен с ними, потому что верил в то, о чем писал. Верил не только благодаря воспитанию в этой вере. Построенное силовыми средствами ленинское «государство-коммуна» стало по-своему гармоничным, когда необходимость в применении силы отпала. Тогда на первом плане оказались пропагандируемые советской властью вечные ценности. Я видел, конечно, двойные стандарты, но списывал их на несовершенство человеческой натуры. Я ощущал несвободу, но оправдывал ее необходимостью выживать в «капиталистическом окружении».

После нескольких лет исследования Голодомора я понял, что советская власть была способна истреблять людей. Миллионы людей… Такой оказалась власть, которую породила привлекательная внешне коммунистическая идея. Как можно было относиться к такой власти и такой идее после осознания того, чем был Голодомор? В 1991 году я со своими двумя младшими коллегами издал книгу «Сталинизм на Украине». Само ее название свидетельствует, что я еще цеплялся за такой популярный и теперь на Западе термин «сталинизм», спасая им идею социального равенства. Мол, во всем виноват Сталин.

Только позже пришло понимание, что миллионы потерянных жизней являются следствием внедрения в жизнь ленинской идеи «государства-коммуны». Если коммунистическую идею персонифицировать, то ее следует назвать ленинизмом, если партизировать — то большевизмом. “Цена «великого перелома»” — так я назвал вторую свою книгу 1991 года издания. Название навеяно размышлениями Н. Хрущева о цене коллективизации в жизнях советских людей. Они тогда меня поразили, потому что это говорил вождь КПСС. На 432 страницах книги — сотни документов, которые составляют вместе рельефную картину Голодомора.

Оказала ли она влияние на тех людей моего поколения, которые нуждаются в переоценке ценностей? Сомневаюсь в этом. Не последнюю роль в осмыслении реальной картины Голодомора обществом играет государство. Именно оно через свои специализированные органы должно донести до сознания граждан добытое учеными знание о недавнем прошлом и тем самым предупредить конфликт среди людей, порожденный различным жизненным опытом. Не подкрепленные повседневной просветительской работой призывы Президента Украины к примирению ничего не дадут. После 1987 года украинская компартийно-советская номенклатура относилась к научно-исследовательской и просветительской работе по тематике голода с заметным энтузиазмом.

В сентябре 1990 года меня включили в состав идеологической комиссии ЦК Компартии Украины, хотя никогда не занимал никаких должностей в аппарате. После того, как Верховная Рада провозгласила независимость Украины, информация о Голодоморе была использована «суверен-коммунистами» во главе с Л. Кравчуком для убеждения избирателей в правильности такого решения. Дж. Мейс вспоминал, что фильм режиссера Олеся Янчука «Голод-33», который он консультировал, не получил ни копейки государственных средств, пока создавался, но был показан по телевидению перед референдумом 1 декабря 1991 года . Первые президенты Украины ограничивались преимущественно символическими шагами (памятный знак на Михайловской площади в Киеве, установление Дня памяти жертв Голодомора в четвертую субботу ноября). Большинство книг на тему Голодомора изданы на спонсорские, а не государственные средства.

За полтора десятилетия у руководителей Украины не нашлось воли и желания переиздать трехтомник свидетельств очевидцев трагических событий в украинском селе после 1928 года перед комиссией Дж. Мейса. В этом трехтомнике — голос поколения, которое родилось перед 1920 годом. Уникальность его обусловлена тем, что первое поколение советских людей уже отошло.

Дискуссии с российскими учеными

Отношение общественности и власти в России к событиям 1932—1933 гг. — это отдельная важная тема в рассматриваемой проблеме. Даже если мы докажем фактами, что голод 1932—1933 гг. в Украине был геноцидом, нам придется на международном уровне встретиться с другой трактовкой совместного прошлого.

Дискутировать с российскими учеными следует максимально открыто, убеждая в правоте своей позиции не только противоположную сторону, но и собственную общественность. Этого требует современное состояние осмысления Голодомора гражданами Украины. Немало наших соотечественников считают, что причины голода 1932— 1933 гг. не ясны. Другие думают, что голод вызван засухой или/и хлебозаготовками. Именно такими были причины голода 1946—1947 гг., который люди еще помнят.

Те, кто считает Голодомор геноцидом, по большей части не углубляются в политико-правовую сущность понятия «геноцид». Они уверены, что вызванная действиями власти массовая гибель населения всегда является геноцидом. Этому противоречит казахская трагедия. Силовые попытки «посадить» кочевников-казахов на землю со стороны безграмотных компартийных чиновников привели к голоду, относительные размеры которого (применительно к общей численности этноса) превышают украинский Голодомор. Однако трагедия казахов не была следствием террора голодом.

Анализировать голод 1932—1933 гг. в Украине нужно в контексте политико-правового содержания термина «геноцид». На протяжении сравнительно короткого времени Сталин целеустремленно уничтожал сельское население двух советских административно-политических образований, в которых численно преобладали украинцы (УССР и Кубанский округ Северо-Кавказского края РСФСР). Сразу хочу отмежеваться от тех своих единомышленников, которые формулируют цель геноцида по-другому: Сталин уничтожал украинцев! Понятно, что конечный результат был именно таким: Сталин уничтожал украинцев. Но мы никого не убедим в справедливости утверждения о геноциде в такой упрощенной, сугубо эмоциональной формулировке.

Много лет я общаюсь с небольшим кругом ученых, которые исследуют украинский Голодомор в России и странах Запада, знаю их образ мышления. Поэтому приходится продуманно и четко формулировать позицию в вопросе о геноциде. Социально-экономические причины голода 1932—1933 гг. мне были понятны и в начале 90-х гг. Потом в отделе истории межвоенного периода Института истории Украины мы занялись исследованиями компартийно-советской разновидности тоталитаризма как целостной политико- экономической системы, включительно с национальной политикой Кремля. Теперь есть аргументация, которая касается национальной составляющей в политике советской власти.

Все приведенные здесь замечания необходимы, чтобы придать надлежащую тональность изложению дискуссий с российскими учеными о природе голода 1932—1933 гг. в Советском Союзе. Начало этим дискуссиям положила организованная в мае 1993 года посольством Украины в Москве информационно-аналитическая конференция «Голодомор 1932—1933 гг.: трагедия и предостережение». С обеих сторон тогда присутствовали ученые, политики и журналисты. Мы говорили о терроре голодом, примененном Кремлем против Украины, они утверджали, что сталинские репрессии были лишены национальной окраски. Только бывший диссидент, а в 1993 году — председатель комиссии по правам человека Верховного Совета РФ Сергей Ковалев нашел в себе мужество сказать, обращаясь к украинской стороне: «Простите нас!»

Вскоре в московской газете появилась статья журналиста Л. Капелюшного, написанная после его ознакомления с книгой В. Маняка и Л. Коваленко «33-й: голод: народная книга-мемориал». В книге журналист увидел «имеющие юридическую силу свидетельские показания, свидетельства очевидцев геноцида» . И ковалевское «Простите нас!», и вывод Л. Капелюшного были усилены выступлениями на международной научной конференции «Голодомор 1932—1933 гг. в Украине: причины и последствия», которая состоялась в Киеве 9—10 сентября 1993 года в присутствии Президента Украины. Если Леонид Кравчук обвинил в трагедии украинского народа сталинское правительство, то поэт Иван Драч, который выступил вслед за ним, поставил проблему в другую плоскость. «Наступило время до конца осознать раз и навсегда, — сказал он, — что это был только один из ближайших к нам, уцелевшим и сейчас живущим украинцам, этап планомерного искоренения украинской нации, неприятие существования которой глубинно заложено у потомков северных племен, которым наш народ дал свою веру, культуру, цивилизацию и даже имя» .

Российские специалисты по проблеме коллективизации и голода Илья Зеленин, Николай Ивницкий, Виктор Кондрашин и Евгений Осколков в коллективном письме в редакцию одного из исторических журналов Российской академии наук высказали тревогу в связи с тем, что большинство участников конференции настаивали на «некоей исключительности Украины, особом характере и содержании этих событий в республике, в отличие от других республик и регионов страны». Они утверждали, что голод в Украине не отличался от голода в других регионах, а противокрестьянская политика сталинского руководства не имела ярко выраженной национальной направленности . Обосновывая свою позицию, коллеги делали ударение (со ссылкой и на содержание моего доклада на этой конференции) на социально-экономические аспекты голода 1932—1933 гг.

Безусловно, экономическая политика Кремля не различала границ национальных республик, в этом отношении их аргументация была безупречна. Однако отрицание украинской специфики голода подводило российских коллег, хотели они того или нет, к утверждению об отсутствии у Кремля национальной политики, в том числе ее репрессивной составляющей. То же самое утверждение: «Сталинские жертвы не имеют национальности!» — довелось мне услышать уже от другой по составу российской делегации на Международном симпозиуме в Торонто на тему «Население СССР 20—30-х гг. в свете новых документальных свидетельств» (февраль 1995 года).

Но история СССР имеет немало примеров репрессий по национальному признаку. Стоит ли их перечислять? В последние годы Институт истории Украины наладил сотрудничество с Институтом всеобщей истории РАН, а через него — со специалистами других учреждений РФ в рамках Украинско-российской комиссии историков (сопредседатели — академик НАН Украины Валерий Смолий и академик РАН Александр Чубарьян). 29 марта 2004 года в Москве состоялось заседание комиссии с участием многих известных российских специалистов по аграрной истории. Обсуждалась книга «Голод 1932— 1933 годов в Украине: причины и последствия», изданная в 2003 году Институтом истории Украины к 70-ой годовщине Голодомора. 30 авторов создали том крупного формата — 888 страниц, плюс тетрадь иллюстративных материалов в 48 страниц. Несколько экземпляров этой книги были переправлены в Москву задолго до заседания комиссии. Но она не убедила российских историков.

Вскоре после этой встречи В. Данилов и И. Зеленин изложили свою точку зрения относительно проблемы в статье, опубликованной журналом «Отечественная история» (2004, № 5). Суть их позиции отражена в самом названии статьи: «Организованный голод. К 70-летию общекрестьянской трагедии». Фамилии авторов статьи журнал взял в траурную рамку. Наших оппонентов вскоре после встречи не стало. Это большая потеря для российской исторической науки, для всех нас. Тем более, что перспективные российские ученые последующих поколений не спешат браться за разработку «трудных проблем».

В последнее время в научное обращение введены новые архивные документы по аграрной истории советского периода. В первую очередь, это результат подвижнического труда Виктора Петровича Данилова. Такое пополнение базы первоисточников существенно укрепляет позиции украинской стороны в ее попытках убедить мир в том, что Голодомор был геноцидом. Подытоживая результаты нашей встречи 29 марта 2004 года в упомянутой выше статье, В. Данилов и И. Зеленин пришли к такому заключению: «Если уж характеризовать голодомор 1932—1933 гг. как «целенаправленный геноцид украинского крестьянства», на чем настаивали некоторые историки Украины, то надо иметь в виду, что это был геноцид в равной мере и российского крестьянства» .

С таким итоговым выводом украинская сторона может согласиться. Ведь мы не утверждаем, что сталинскими жертвами были исключительно украинцы. Скажу даже больше. Специфика «социалистического строительства» и характер политического устройства были такими, что в наибольшей степени (в процентах к численности) пострадали непосредственные исполнители сталинских преступлений — чекисты, на втором месте оказались члены государственной партии, особенно — компартийно-советская номенклатура, далее — граждане национальных республик и, наконец, — русские.

Чем объяснить сдержанность российских ученых в вопросе о геноциде? Тем, по-видимому, что международное сообщество все активнее использует в повседневной жизни «Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него» от 9 декабря 1948 года. В частности, в международном форуме «Предотвращение геноцида: угрозы и ответственность», состоявшемся в Стокгольме в январе 2004 года, принимали участие руководители многих государств. Ключевыми были такие вопросы: политические, идеологические, экономические и социальные корни насилия, связанного с геноцидом; механизмы предупреждения и реагирования на международном уровне на угрозу геноцида; использование дипломатических, гуманитарных, экономических и силовых механизмов предотвращения геноцида.

В украинском обществе только маргинальные политики правого направления настаивают на ответственности современной России за украинский Голодомор и требуют моральной или даже материальной компенсации. Официальное признание России правонаследницей Советского Союза не может обременять ее ответственностью за преступления большевистских, белогвардейских или любых других режимов, которые контролировали в прошлом российскую территорию. Даже попытки руководителей Кремля «привязаться» к некоторым атрибутам бывшего Союза (свидетельством этого является, например, мелодия Государственного гимна РФ) не дают оснований для выдвижения претензий. В конечном счете, ностальгия по советскому прошлому одинаково свойственна определенным кругам украинского и российского общества, главным образом, старшему поколению.

В России вполне свободно издаются документальные сборники, в которых отражены государственные преступления сталинской эпохи. Собственно, построить концепцию украинского Голодомора как геноцида оказалось возможным только на основании обнародованных в Москве документов. Вместе с тем стремление унаследовать достижения советской эпохи (в первую очередь, победу во Второй мировой войне), вынуждает российских дипломатов затенять сталинские преступления. Вот почему Россия является противником признания украинского Голодомора геноцидом.

В августе 2003 года в интервью украинской редакции ВВС посол РФ в Украине Виктор Черномырдин заявил: «Голодомор затронул все советское государство. Не меньше трагедий и боли было на Кубани, Урале, Поволжье и в Казахстане. Не было таких изъятий только на Чукотке и в северных районах, потому что там нечего было конфисковывать» . Официальные представители России в ООН сделали все возможное, чтобы в Совместном заявлении 36 государств в связи с 70-ой годовщиной украинского Голодомора не оказалось определения этой трагедии как геноцида. Нам остается убедить россиян в том, что украинский голод был следствием не только репрессивных хлебозаготовок, но и хорошо организованной конфискации всех продовольственных запасов у крестьян. Доказательная база существует, и если голос украинских ученых усилится голосами западных историков, эта задача станет осуществимой.

Позиция западных исследователей

Во времена «холодной войны» на Западе сформировалась плотная сеть научно-исследовательских учреждений, которые занимались так называемой советологией. Но никто из советологов не интересовался тем, что в действительности происходило в Украине в 1932—1933 гг. Английский литературовед, ровесник Русской революции Роберт Конквест после переезда в США начал работать в Институте изучения СССР при Колумбийском университете. Именно ему принадлежит первая в неукраинской историографии книга о Большом голоде в СССР, опубликованная в 1986 году. Автор знаменитого «Большого террора» не ошибся, определяя сталинскую политику в Украине как особую разновидность террора — террор голодом.

Книга Р. Конквеста «Жатва скорби» основывалась на литературных источниках (подобранных в основном Дж.Мейсом) и была оценена широкой общественностью как сенсационная. Наоборот, в кругах советологов ее приняли неодобрительно: автора обвинили в политической заангажированности, поскольку он принял заказ на книгу от украинской диаспоры. В конце 80-х гг. в среде советологов возникло течение «ревизионистов». Его представители считали, что историографию времен «холодной войны» нужно пересмотреть, поскольку она идеологически противостояла коммунизму, т.е. выходила за рамки научных знаний. Труды комиссии Конгресса США по украинскому голоду «ревизионисты» приняли в штыки. Самого Дж.Мейса, как он писал, обвинили в фальсификации истории . Не имея перспектив постоянной работы в США, Мейс приехал в Киев и устроился на работу в институте, организованном на базе бывшего Института истории партии при ЦК Компартии Украины.

В советские времена, как и в первые постсоветские годы, украинская историческая наука не имела самостоятельного международного статуса. Наоборот, российским историкам приходилось только укреплять давно существующие связи. Международный престиж российской историографической науки резко возрос после открытия архивов сталинской эпохи. В 1992 году начал свою работу организованный В. Даниловым теоретический семинар «Современные концепции аграрного развития» при Междисциплинарном академическом центре социальных наук (Интерцентре). На заседание 24 июня 1997 года был вынесен доклад С. Виткрофта (Австралия) и Р. Дэвиса (Великобритания) «Кризис в советском сельском хозяйстве (1931—1933 гг.)» .

С. Виткрофт во вступительном слове осудил тезис о том, что это был «организованный голод» и что Сталин преднамеренно изымал хлеб, чтобы крестьяне гибли. В докладе большое внимание уделялось Украине. Утверждалось, что Кремль ничего не знал, а когда информация о голоде начала поступать, «перед политбюро ЦК ВКП(б) все острее вставала проблема отпуска (крестьянам. — С.К. ) дополнительного хлеба». С февраля до июля 1933 года было принято 35 постановлений политбюро ЦК ВКП(б) и декретов Совнаркома СССР о выдаче продовольственного зерна. Таким был доклад…

И что интересно: приведенные факты соответствовали истине! Неизвестно только, почему от голода погибли миллионы людей. Своим цинизмом исследователей поразил только один документ — резолюция ЦК КП(б)У о разделении крестьян, попавших в больницу с диагнозом «дистрофия», на больных и выздоравливающих. Требовалось улучшить питание последних в пределах имеющихся в наличии ресурсов, чтобы как можно быстрее отправить их на посевную. Конечно же, Сталин не применял террор голодом, чтобы уничтожить всех крестьян подряд неизвестно для чего. Кому повезло выжить, того отправляли на колхозные работы и кормили в поле, во время работы. Кормили тем продовольствием, которое отпускалось по специальным постановлениям высших органов власти.

Так демонстрировалась забота государства о сохранении жизни своих граждан. Так крестьяне приучались работать в общественном хозяйстве колхозов. Р. Маннинг (Гарвардский университет), опираясь на расчеты авторов, отметила: накануне урожая 1933 года государственный продовольственный резерв составлял от 1,4 до 2,0 млн. тонн зерна. Этого хватало, чтобы предупредить массовый голод. «Что заставило советское правительство, — спрашивала она, — изымать и экспортировать столь значительную часть крайне низкого урожая и удерживать больший продовольственный запас, чем во времена прежних хлебных кризисов? Эти вопросы требуют ответов!» Это — вежливое отрицание основного содержания доклада.

Наоборот, Л. Виола (Торонтский университет) одобрила предложенный докладчиками взгляд на трагедию 1932 — 1933 гг. именно потому, что он был «ревизионистским», т.е. отличался от предыдущих взглядов относительно голода, организованного властью, или даже геноцида со стороны сталинского руководства. Ю. Мошков согласился с тем, что крестьянам предоставляли продовольственную помощь в первой половине 1933 года, но к этому очевидному факту добавил: «Отрицать яростное стремление именно Сталина осенью 1932 года наказать непокорных крестьян, не желающих отдавать все до зернышка, по-моему, невозможно».

М. Вылцан воспользовался положениями доклада, чтобы атаковать авторов «концепции рукотворного голода» М. Ивницкого, В. Кондрашина и Е. Осколкова. Последние с фактами в руках отразили атаку. Вот таким получился этот теоретический семинар в Интерцентре — с комплиментами в адрес «ревизионистов» и с нападками на тех российских ученых, которые под давлением неопровержимых фактов назвали голод 1932 — 1933 гг. рукотворным. Не удивительно, что последние не осмелились предпринять еще один шаг и назвать голод в Украине геноцидом. Ситуация с осмыслением Голодомора на Западе в конце 90-х гг. была такой, как показал этот семинар. Теперь положение существенно изменилось. Переломным пунктом, кажется, стала международная конференция, организованная Институтом исследований истории и религии в городе Виченца (Италия) в октябре 2003 года. Не буду останавливаться на ее работе, поскольку Дж.Мейс об этом написал . Важным оказался результат: в принятой резолюции ученые из Италии, Германии, Польши, Украины, США и Канады (М. Ивницкий и В. Кондрашин — воздержались) призывали премьер-министра Италии, президента Евросоюза Сильвио Берлускони и главу Еврокомисии Романо Проди приложить усилия для международного признания украинского голода 1932 — 1933 гг. актом геноцида.

Конференция в Виченце имела продолжение. 5 сентября 2005 года в Киево-Могилянской академии в присутствии посла Италии Фабио Фаббри и директора Итальянского института в Украине Никола Баллони состоялась презентация книги «Смерть земли. Голодомор в Украине 1932 — 1933 гг.», подготовленной по материалам конференции в Виченце. Участник конференции в Виченце, профессор Кельнского университета Герхард Зимон организовал на VII Всемирном конгрессе историков в Берлине (июль 2005 года) панель под названием «Был ли голод 1932 — 1933 гг. в Украине геноцидом?» Обсуждение этого вопроса состоялось в форме острой дискуссии.

Благодарен Г. Зимону за то, что он отказался зачитать собственный доклад, чтобы дать мне дополнительное время для обоснования своей позиции. Благодарен ему также за содействие в переводе моей статьи на немецкий язык и опубликовании ее в авторитетном журнале «Ост- Европа». Весь коллектив Института истории Украины благодарен этому авторитетному специалисту по истории Центрально-Восточной Европы за его интерес к Голодомору и опубликованную в «Украинском историческом журнале» статью, которая является новым словом в немецкой историографии проблемы .

Мы видим, что проблема осмысления Голодомора отечественными и зарубежными учеными, украинским обществом и международным сообществом оказалась совсем непростой. Знаем ли мы все, что происходило в нашей Украине семь — восемь десятилетий тому назад? Освободились ли мы от стереотипов, заложенных в сознание нескольких поколений? Иногда приходится под грузом новых или переосмысленных фактов отказываться от установившихся представлений о тех или иных аспектах прошлого. Это — нормально для профессионального историка, в этом — смысл научного поиска.

Когда началась горбачевская десталинизация, Нина Андреева не выдержала и на весь Советский Союз заявила: «Не могу поступиться принципами!». Она не нашла в себе мужества заглянуть в бездну и увидеть, насколько ленинская идеология отличалась от ленинско-сталинской практики. Фальшь советской эпохи нужно выдавливать из себя по капле. Чем скорее наше общество освободится от стереотипов прошедшей эпохи, тем легче будет жить. Мощным рычагом в этом должна стать правда о Голодоморе.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Как формировалась концепция голодомора