Skip to main content

Традиция, власть и авторитет в большевистской партии в период революции

Все процессы первых месяцев революции были, в значительной мере, стихийными, возникавшие организационные формы не успевали кристаллизоваться, обрести законченность, отработать механизмы собственного функционирования. Это в равной степени характерно для Советов и революционных партий, которым приходилось приспосабливаться к принципиально новым условиям практики, к новым задачам и средствам. Поэтому традиционно сложившиеся механизмы управления, отношения внутрипартийной субординации, авторитета и т.п. зачастую не срабатывали, наряду с ними возникали новые модели и отношения.

Внутренняя жизнь политических партий – и большевики здесь не исключение – всегда полна противоречий. Они сопряжены с необходимостью коллективной выработки и осуществления политической стратегии, которые, в свою очередь, связаны с целым комплексом интеллектуальных и организационных практик – от артикуляции принципиальной позиции и ее согласования до механизма принятия решений и их воплощения.

Революционный период, с его внутренним напряжением, калейдоскопической скоростью протекания социально-политических процессов, отсутствием стабильности только обостряет проблемы организационного и идеологического единства. В этих условиях большому давлению подвергается одна из основ любой идеологической структуры – традиция. Марксистские организации, с присущими им методологической строгостью и доктринальной ограниченностью, особенно сложно переживают революционный опыт. Вместе с тем, партии, ориентирующиеся на революционные преобразования общества именно в такие периоды проходят настоящее испытание на прочность.

В конкретных исторических условиях 1917 года большевистская идейно-политическая традиция, которой было обусловлено место партии в политическом спектре страны, ее внутренняя структура, стратегия и, во многом, само существование, столкнулась с принципиально новыми вызовами и серьезно трансформировалась, позволив большевизму не только сохраниться, но и победить в борьбе за власть. Эта трансформация была связана со сложной внутрипартийной борьбой, выражавшейся как в форме теоретической полемики, так и проявившаяся в многочисленных коллизиях фракционных столкновений.

Именно в этом пункте механизмы внутрипартийной власти, связанные с оргструктурой партии, ее институтами, а также с авторитетом ее лидеров становились факторами идейно-политической эволюции большевизма, в свою очередь, трансформируясь под влиянием новых идей, приоритетов, концепций и полемических приемов. На партийных форумах и заседаниях руководящих инстанций РСДРП(б) сталкивались идеи и концепции традиционного марксизма (в редакции 2 Интернационала), стихийные устремления и порывы масс, доносимые до высоких партийных собраний ее активистами и организаторами с бурлящих улиц столицы, новаторские выводы и предложения старых и новых лидеров и т.д. Проходя через горнило партийных инстанций и многочисленных согласований, все это превращалось в конкретные резолюции, акции, выступления и демарши становившейся все более массовой и влиятельной партии.

Весь этот сложнейший и полный внутренних противоречий процесс распадается, как минимум на три аспекта: эволюция теоретической культуры большевизма; институциональный фактор внутрипартийной борьбы; и субъективный фактор, выражавшийся не только в личном влиянии и авторитете того или иного вождя, но и в процессе сложения внутри партийного руководства различных неформальных, но сравнительно устойчивых групп, способных оказывать большое влияние на формирование общей политики партии. Теоретическая культура большевизма периода революции.

Проблематика внутрипартийной борьбы: идеологические и теоретические споры. Глубинные противоречия в теоретическом и культурном наследии дореволюционного большевизма проявились уже в дни Февральской революции, в ходе дискуссии по вопросу об оружии для восставших рабочих . Вокруг этой проблемы велись в январе и феврале 1917 г. оживленные споры, в ходе которых оформились два подхода, тесно связанных с различными аспектами теоретической культуры большевиков вообще.

Часть активистов полагала, что необходимо достать оружие любым путем (купить, привезти из-за границы) и создать боевые дружины, которые и должны были стать ударной силой революционного переворота. Шляпников и его товарищи, напротив, доказывали, что «оружие рабочие должны добыть от солдат… Только массовый переход войск на нашу стороны может обеспечить победу» .

Таким образом, если одни ориентировались на «бланкистскую» модель захвата власти вооруженным крылом революционной партии, то другие (во главе со Шляпниковым) держались мнения, что вне массового движения перемены невозможны. Второй вопрос, остро дискутировавшийся в социал-демократической среде накануне революции, сводился к тому, «целесообразно ли призывать рабочих к революционным действиям, когда наши организации не смогут овладеть движением? Не обождать ли, не преждевременно ли вызываемое нами революционное движение?» .

Логика этого спора была аналогична логике дискуссии о вооружении; одни ориентировались на стихийное движение масс, другие на хорошо подготовленное выступление «авангарда». Причем Шляпников специально подчеркивал, что среди «авангардистов» были «отнюдь не пессимисты и не умеренные элементы». Очевидно, что речь шла не о радикализме и умеренности, а о разных теоретических моделях. Наконец, третьим вопросом, составлявшим предмет острого обсуждения в большевистских организациях, был вопрос об организации власти.

Именно вокруг этой проблемы будет строиться дискуссия в РСДРП(б) после Февраля. Общепризнанным (со времен первой русской революции) был лозунг организации Временного революционного правительства, призванного осуществить требования большевистской программы — минимум и прекратить войну. Это будущее правительство виделось большинству активистов как правительство «революционной демократии», созданное на основе «соглашения между существующими в стране тремя основными революционными и социалистическими партиями» — большевиками, меньшевиками и эсерами .

Такое понимание вопроса о революционной власти было связано с традиционным для социал-демократии представлением о том, что предстоящая в России революция будет носить сугубо «демократический» характер и не поставит перед собой собственно социалистических задач, почву для которых необходимо еще долго готовить посредством «прогрессивного» курса, который и призвано будет обеспечить Временное революционное правительство. Вместе с тем, Шляпников и ряд других мемуаристов указывают, что уже накануне революции часть членов партии рассматривали социализм как непосредственную перспективу приближавшейся революции, как вопрос сегодняшней, актуальной повестки дня, а не дальний горизонт прогресса .

Причем таковые были не только в столице, но и, например, в Харькове и т.д. Между делом можно заметить, что такой подход был тесно связан с довольно широко известной перед революцией теорией «перманентной революции», наиболее ярким пропагандистом которой был в течение полутора десятилетий Троцкий (неслучайно всего через несколько месяцев он превратится в одного из лидеров большевизма!). Но важнее отметить другое, а именно то, что такие радикальные теоретические выводы самым серьезным образом отличались от «социал-демократического консерватизма» (и не могли не вступить в конфликт с ним), исходившего из нерушимости универсальной последовательности стадий развития общества, а, следовательно, ориентированного на ограниченную «буржуазно-демократическую» перспективу.

Насколько можно судить по источникам, в основных центрах большевистской партии в России (Петроград, Москва, Харьков, Урал, Киев, Закавказье и т.д.) накануне Февраля очень мало обсуждалась проблематика Советов, как особой модели организации революционной власти. Упор традиционно делался на расстановке классовых сил и на взаимоотношениях партий (социалистических и либеральных). Однако, единственной властью, рожденной собственно революцией стал именно Совет, который, как известно, не контролировался большевиками.

В глазах революционеров Совет становился главным организационным итогом революции, а потому внушал огромное уважение и авторитет. Доверие массам, которое было одной из основных черт той политической культуры, которую отстаивало руководство РБ ЦК (которое в марте 1917 было главной инстанцией партии) (против некоего «бланкизма» или «авангардизма» части петроградского актива), обязывало доверять Совету, представляющего массу.

По всей видимости, именно так выглядел механизм, который определил изменение подхода большевиков к вопросу о формировании власти. Если раньше господствовало представление о том, что Временное революционное правительство должно быть сформировано на основе договоренностей между тремя социалистическими партиями, как наиболее представительными организациями трудящихся, то теперь в качестве наиболее адекватного представительского органа рассматривался Совет. Отсюда родился тезис о необходимости формировании правительства на советской основе, тезис, ставший одним из краеугольных углов политической культуры большевизма периода революции. Причем, требование Советского правительства появилось уже 27 февраля, в день, когда Совет был создан и задолго до знаменитых «Апрельских тезисов» Ленина.

Заключение 2 марта соглашения между Советом и возникшим из Временного комитета Государственной Думы правительством заставило большевиков искать новые интерпретации и стратегемы. После этого соглашения у сторонников советского принципа формирования правительства пропала точка опоры. С одной стороны, Совет оставался единственной собственно революционной властью, сформированной на классовой основе. С другой стороны, он добровольно отказался от монополии на власть, поддержав «буржуазное» Временное правительство.

Из этой дилеммы вырос спор между разными группами в большевистской партии: одни (РБ ЦК во главе со Шляпниковым) настаивали на советском правительстве, другие (большинство ПК, во главе с Залежским и Багдатьевым) из соображений своеобразной «советской лояльности» (т.е. признавая волю Совета) готовы были признать и даже поддержать Временное правительство («постольку поскольку» оно выполняло требования «революционной демократии», т.е. самого Совета). Обе эти точки зрения превратились на долгое время в основание главной оси внутрипартийной дискуссии – по вопросу о власти. Каждая из них была связана с соответствующей моделью осмысления революции. Сторонники советского правительства, более или менее осознанно, выходили за рамки традиционного социал-демократического подхода, ориентированного на буржуазно-демократическую революцию и вплотную подходили к тому, чтобы рассматривать разразившуюся революцию как эпоху непосредственного перехода к социализму. Их противники категорически возражали против такого теоретизирования В марте временную победу одержали сторонники умеренного курса, связанного с условной поддержкой правительства. Однако уже в начале апреля спор вспыхнул с новой силой. Это было связано с возвращением в Россию Ленина, который не только открыто, но и наиболее последовательно сформулировал теорию непосредственного перехода к социалистическому этапу революции.

В соответствии с логикой «Писем издалека», «Апрельских тезисов» и других работ вождя, относящихся к этому периоду, задачи буржуазного этапа революции уже исчерпаны; на повестке дня – переход к строительству социализма. Причем с социально-политической точки зрения технологией такого перехода могут и должны были стать, по мысли Ленина, Советы, как уже готовое классовое правительство рабочих и крестьян. Если тезис о непосредственном перерастании революции из демократической в социалистическую был если не заимствован, то практически идентичен «теории перманентной революции», с которой было прочно связано имя Льва Троцкого, то мысль о содержательной стороне этого перерастания (т.е. о переходе власти к Советам) Ленин сформулировал вполне самостоятельно.

Однако после этого, Ленин столкнулся с противодействием другого характера. Если его собственная модель строилась на необходимости завоевания влияния в самих Советах и уже после этого предполагала переход к борьбе за советскую власть с правительством, то часть деятелей партии, в момент острого Апрельского кризиса, вплотную подошла к лозунгам немедленного вооруженного восстания. Это вполне можно считать проявлением той глубоко присущей многим большевикам «авангардистской» логики, о которой уже говорилось.

В соответствии с ней, партия мыслилась как самодостаточный субъект революционной политики, способный решать вопросы громадного политического и социального значения самостоятельно, вне связи с «объективными» социальными предпосылками («зрелость масс» и т.д.). Лозунг немедленного восстания, прозвучавший из уст части лидеров ПК говорил о том, что установка на «советскую лояльность» могла легко превратиться в идеологическую ширму политического волюнтаризма, в рамках которого партия навязывала Совету соответствующую политику, пусть даже под «соусом» борьбы за интересы самого Совета. В апреле 1917 г. Ленин квалифицировал действия своих однопартийцев, направленные на подстрекательство к восстанию, как «действия авантюристического характера».

Однако пройдет не так много времени и большевистское правительство во главе с Лениным вернется к осужденной Апрельской конференцией политической логике и станет использовать Советы лишь в качестве формальной инстанции, визирующей решения, принятые партийными чиновниками. Тяжелейшие условия гражданской войны, безусловно, были в числе факторов, подтолкнувших к подобной политике, однако нельзя списывать со счетов и ту глубинную часть большевистской политической культуры, которая дала себя знать уже весной 1917 г. и выразилась в стремлении превратить революцию в «планомерно организованный» и замкнутый на партию процесс, модератором которого призваны выступать не столько организованные массы, сколько «железная когорта» профессиональных революционеров.

Установки на то или иное понимание субъекта революции (авангардистское и то, которое ему противостояло) не обсуждались напрямую, но были связаны с глубинными основами теоретической культуры большевизма. Однако именно эти два теоретических комплекса и составляли основу политической жизни партии, костяк внутрипартийной дискуссии. Как продемонстрировала эволюция одного из видных петроградских большевиков, Багдатьева, который от относительной политической умеренности в марте перешел к «авантюризму» конца апреля, став «левее самого Ленина», различия в методологическом подходе и теоретическом анализе революции даже при согласии (на определенном этапе) в тактических вопросах не позволяли создать устойчивого политического союза, способного удержать кормило партийной власти.

«Авангардистские» установки молодых лидеров и организаторов из ПК легко превратили их в течение апреля из союзников Каменева в наиболее далекую от него группу в партии. Другим примером тут может служить Бубнов, который, в целом солидаризировавшись с Лениным относительно необходимости активизировать борьбу против правительства, призывал форсировать уличную борьбу, опираясь на партийные структуры, а не на Советы. Владимиру Ильичу удалось заполнить определенный теоретический «вакуум», возникший в результате стремительных общественных перемен в большевистской среде.

Предложенная им система координат, сам аналитический метод, исходные посылки и финальные выводы вытеснили, в основном, устаревшие обрывки прежних представлений (т.е. те представления, которые сам Ленин называл «старым большевизмом»). И в дальнейшем внутрипартийная дискуссия (связанная, преимущественно, с новыми поворотами в развитии революции) строилась уже на собственной дискурсивной «территории» Ленина, что, несомненно, давало ему определенное преимущество в споре с оппонентами.

Вместе с тем, прошедшая дискуссия так и не поставила точку в вопросе о взаимном отношении Совета и партии. И этот так никогда напрямую и не сформулированный вопрос о Субъекте революционных преобразований еще много раз даст о себе знать. Институциональная структура партийной власти. Механизмы конфликтов и принятия решений. С выходом из подполья на большую политическую арену страны партия встала перед необходимостью постоянно вырабатывать новый политический курс, координировать собственную деятельность, а потому первоочередной задачей стала институциональная реструктуризация.

Встал вопрос: кто полномочен принимать важнейшие политические решения? Заграничное бюро ЦК было далеко, связь с ним очень слаба и, несмотря на огромный авторитет Ленина и других знаменитых эмигрантов, рассматривать ЗБ в качестве руководящей инстанции было невозможно. С другой стороны, Русское бюро Центрального Комитета было весьма слабо, в организационном плане (в него входило первоначально всего три человека), и не обладало достаточным авторитетом. К тому же из его членов только Шляпников был полноправным членом ЦК и мог претендовать на представительскую функцию. Наконец, в революционной столице основная партийная работа с массами шла по линии Петербургского Комитета.

С одной стороны, вся организованная масса сторонников партии в Петрограде находилась под его непосредственной опекой и контролем; все уличные акции, выборы в Совет и другие органы и т.д. организовывались со стороны РСДРП(б) именно ПК. С другой стороны, de jure компетенция этого органа не должна была выходить за пределы организационных проблем в самом Петрограде. Архивные источники позволяют сделать вывод о достаточно сильных трениях между РБ ЦК во главе со Шляпниковым и руководством петроградской организации партии зимой 1916—1917 гг.

Не перерастая в открытый конфликт, их отношения все же оставляли желать лучшего, о чем свидетельствует как переписка РБ и ЗБ ЦК, так и внутренние документы РБ. Шляпников считал, что ПК должен подчиняться ЦК, которое представлял в Петрограде он сам и его товарищи по РБ. Руководство ПК, со своей стороны, игнорировало указания Русского бюро и даже жаловалось в заграничный партийный центр на попытки Шляпникова диктовать свою волю петроградскому пролетариату . Напряжение между РБ ЦК и ПК стало одним из основных факторов внутрипартийной борьбы в партии в течение первых двух месяцев революции.

Ситуация осложнялась тем, что каждая из этих двух инстанций не была внутренне единой. Что касается Русского бюро, то уже в первые дни марта оно вынуждено было кооптировать в свой состав целый ряд деятелей, включая представителей ПК и МК, что сделало его не столь однородным. В свою очередь в ПК большим влиянием пользовались представители Выборгского райкома партии, наиболее организованного и радикального, занимавшие по многим вопросам стороны Шляпникова и его товарищей.

Однако, в целом, соперничество между столичным комитетом и РБ сохранялось весь период от Февраля до Октября. С возвращением из ссылки Каменева, Сталина и Муранова возник еще один центр принятия решений – редакция ЦО РСДРП(б) газеты «Правда» — захваченная вернувшимися товарищами. Организационная слабость РБ ЦК вполне проявилась когда несмотря на вопиющее нарушение партийной дисциплины со стороны «тройки», несмотря на осуждение ее со стороны формально руководящего органа, бюро так и не нашло в себе силы изгнать «рейдеров» из редакции газеты. Однако переворот стал свершившимся фактом только тогда, когда Каменеву удалось сформировать новый внутрипартийный режим, что, в свою очередь, стало результатом его договоренностей с лидерами большинства ПК и успешного выступления перед пленумом ПК 18 марта .

Таким образом, режим, установленный Каменевым и его товарищами в середине марта стал результатом компромисса двух группировок («тройки» и большинства ПК), опиравшихся на две инстанции партии – Петербургский комитет и редакцию «Правды». Причем одной из главных целей этого компромисса (и порожденного им внутрипартийного режима) была борьба против попыток Русского бюро ЦК навязать свой политический курс партии в целом. Но и новый режим оставался весьма неустойчивым. Его курс формировался первоначально путем публикаций в «Правде» и партийные организации вовсе не участвовали в его формировании и не разделяли ответственность за него.

Попытка преодолеть это отчуждение была предпринята на совещании большевистских делегатов Совещания Советов, состоявшемся в Петрограде 27 марта – 4 апреля 1917 г. С возвращением в страну Ленина и Зиновьева, фактически вновь возник ЦК (хотя было очевидно, что нынешний его состав носит сугубо временный характер): РБ и ЗБ, наконец, соединились. Таким образом, возникла новая площадка на которой могла формироваться политическая линия партии. Автоматически потеряла свое прежнее практически независимое в политическом отношении значение редакция «Правды» (к тому же безраздельному господству в ней сторонников Каменева пришел конец).

Но возвращение к ситуации, в которой ЦК претендует на приоритет в области принятия политических решений, вновь актуализировало старое противостояние между ним и ПК (учитывая, что важнейшие процессы и события происходили в столице, ПК играл роль чего-то большего, нежели просто регионального комитета партии). Инерция институционального конфликта оказывалась порой сильнее теоретических разногласий. За ПК признавался «особый статус» и более чем широкая автономия, но он обязывался подчиняться ЦК. Однако это решение не уничтожило фундаментальной причины институционального конфликта этих двух важнейших партийных инстанций.

В следующие несколько месяцев ПК, как минимум дважды, будет входить в конфликт с Центральным Комитетом, и оспаривать его монополию на формирование политики большевизма. Это останется важнейшим фактором внутрипартийной борьбы в РСДРП(б) периода революции. Субъективный фактор внутрипартийной борьбы. Борьба за влияние, распределение ролей и формирование устойчивых связей в руководстве РСДРП(б). В рамках марксистского дискурса вопрос о диалектике субъективных и объективных условий соответствующего процесса всегда занимал особое место.

Зачастую «человеческий фактор» как бы нивелировался эшелонами детерминистских интерпретаций, опиравшихся на «объективные», а потому незыблемые закономерности общественного развития. С другой стороны, по крайней мере, для советского марксизма, и, особенно, применительно к истории революции в России приобрел особое значение «культ личности» «вождя партии и Советского государства» В.И. Ленина, на личный счет которого списывались все победы и завоевания большевизма. Иногда бремя славы Ленину приходилось делить на страницах книг и статей с Троцким, Сталиным или анонимным «большинством ЦК» и т.д.

Личная мудрость и многочисленные таланты гениальных вождей как бы занимали место «объективного» социального рока, становясь главной предпосылкой победы большевиков. Впрочем, и за пределами марксистской (и квази-марксистской) историографии также нередко возникали подобные дилеммы. До сих пор, в известного сорта публицистике (а иногда и в «академической» историографии), феномен большевизма (или революции вообще) интерпретируется как «заговор» клики преступников и негодяев, злой гений которых позволил круто повернуть судьбы страны и мира (зеркальная противоположность концепции «великого вождя», который «видел далеко, на много лет вперед» и силой своего «видения» творил историю).

Вместе с тем, не сказать о «субъективном факторе» в истории большевизма было бы, конечно, большой ошибкой. Личные отношения, авторитет, полемические и управленческие способности лидеров РСДРП(б) несомненно играли огромную роль как во внутрипартийной борьбе, так и в отношениях партии с другими субъектами политического процесса революционной России. В основе возникновения неформальных групп в рамках большевистского руководства, сложения своеобразных «коалиций» между ними (а именно это определяло динамику внутрипартийной борьбы) лежали разные факторы.

В их числе и определенная система «разделения труда» между ведущими членами ЦК, ПК, региональных организаций, а также каждой из устойчивых неформальных групп. Каждый из них занимал определенную нишу, отвечал за то или иное направление деятельности, в котором остальные признавали его превосходство. Это было гарантией и основой определенного влияния в партии. Однако раздел «сфер влияния» и функций продолжался, порождая порой борьбу за ту или иную нишу между соратниками по партии.

Централистская структура, политическая культура и традиция большевизма подразумевали если не единоначалие, то необходимость фигуры «вождя», человека, чей авторитет и влияние признаются большинством членов и позволяют ему не только формулировать идеологические установки и стратегию партии, но и осуществлять функции «арбитра» в возникавших спорах и дискуссиях. Эту нишу прочно занимал общепризнанный лидер РСДРП(б), В.И. Ленин. Однако, его первенство вовсе не означало личной монополии на умонастроение партийного актива.

Поэтому всякое инакомыслие не искоренялось, а имело тенденцию к большему и или меньшему оформлению – идейному и организационному – вплоть до формирования фракции. Причем последняя, чаще всего, воспроизводила структуру партии в целом и выдвигала фигуру собственного лидера, символизирующего иной стратегический курс и возможный альтернативный «внутрипартийный режим». В 1917 г. неофициальным лидером «оппозиции» чаще всего становился Л.Б. Каменев.

С возвращением в страну Ленина одной из линий борьбы стала, по необходимости, борьба между ним и Каменевым за роль главного идеолога и стратега партии. Каменев проиграл эту борьбу (в том числе и потому, что уступал Ленину как полемист и, что особенно очевидно, обладал меньшим авторитетом и влиянием). А вот Сталин оказался вне критики со стороны вождя. Его непубличная, во многом «техническая» деятельность была необходима при каждом внутрипартийном режиме и это (наряду с описанными выше особенностями его взглядов и более радикальным в сравнении с каменевским анализом революции) позволило Сталину оказаться уже во время Апрельской конференции одним из близких сподвижников Ленина. Что, в свою очередь, нарушало традиционную ситуацию, в которой на протяжении нескольких лет ближайшим помощником вождя, исполнителем его ответственных поручений был Г. Зиновьев.

Эта «борьба за нишу» главного соратника Ленина станет одной из причин эволюции Зиновьева в 1917 г., которая приведет его, в конце концов, в лагерь правой оппозиции ленинскому курсу и прочно соединит его имя (и его судьбу) с именем Каменева. Уже накануне Апрельской конференции в партии началось восстановление и быстрое строительство новых устойчивых связей, формирование и укрепление разных более или менее консолидированных групп. Принципом групповой солидарности могли выступать разные факторы – от общности базовых ценностей и идей, до общего опыта революционной борьбы и партийной работы, личной дружбы и культурной близости.

Хотя применительно к 1917 говорить о сложении кланов или других устойчивых групп еще не приходится, все же истоки этого процесса следует искать уже в этот период. В этом контексте надо сказать о нескольких особенно значительных примерах. Одна из таких групп начинает складываться в Москве на основе круга близких друзей, объединенных общим опытом участия в событиях 1905—1907 гг. К ее ядру можно смело отнести Ломова, Бубнова, Ольминского, Стуков, Осинский, Кизельштейн и др.

Забегая вперед можно напомнить о тесных связях этих деятелей с еще не вернувшимся в Россию Н.И. Бухариным. В скором будущем эта групп оформится и сделает своим плацдармом Московское Областное бюро ЦК РСДРП(б). Другим примером может служить группа партийных деятелей, складывавшаяся вокруг других ветеранов московского большевизма – Смидовича, Ногина, Рыкова и т.д. Сравнительно умеренные по взглядам (по большевистским меркам, разумеется) эти деятели фактически руководили Московским комитетом партии.

Часть деятелей ПК (Залежский, Невский, Подвойский и др.) уже в первые месяцы революции демонстрировали свою сплоченность и готовность проявлять солидарность в ходе внутрипартийных дискуссий. Впоследствии представители этой группы возглавят работу «военки», военной организации РСДРП(б) в столице страны. Во время конференций региональных организаций партии складывались прочные рабочие и личные отношения между партийцами соответствующих регионов.

Примером может служить Уральская областная конференция, организованная при активном участии Свердлова. Вокруг последнего начала складываться одна из довольно устойчивых внутрипартийных групп, в которую входил, например, Крестинский. Еще одной весьма устойчивой неформальной группой в руководстве партии становятся выходцы из «межрайонной организации РСДРП(б)», соратники Троцкого, пришедшие в большевистскую партию летом 1917.

Вместе с тем, некоторые группы, даже такие сплоченные как группа Шляпникова (Молотов, Залуцкий) не выдержали испытание политическим поражением и распались. Аналогичная судьба ждала и «тройку» их противников – Каменева, Сталина и Муранова, которые оказались слишком разными и впоследствии не выступали как некая единая группа.

В целом, личные отношения, а также межгрупповые конфликты и конкуренция за ниши в марте-апреле 1917 г. были важными, но все же не определяющими факторами внутренней жизни большевистской партии. Идеологические и институциональные причины конфликтов играли на этом этапе более вескую роль. И все же такие вещи, как личный авторитет Ленина или напряжение между той или иной группой (или теми или иными деятелями) в партии, зачастую оказывались той песчинкой, которая склоняла часу весов во внутрипартийной борьбе.

А. Сахнин

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Советская история » Традиция, власть и авторитет в большевистской партии в период революции