Skip to main content

Конструктивный социализм

.

В 1925 и 1927 гг. вышли две книги с похожими названиями: «Конструктивный социализм» В. Чернова и «Конструктивный анархизм» Г. Максимова. Эти два автора не следили за творчеством друг друга, и совпадение слова «конструктивный» в их важнейших трудах – свидетельство того, что поток социалистической мысли принял в 20-е гг. общее направление. Межвоенный период мировой истории – это еще и эпоха осмысления опыта революционного подъема 1917—1923 гг. Революции этого периода стали кризисом социалистического движения, который оно ожидало меньше всего. Социалисты считали, что рабочий класс и трудящиеся в целом к моменту крушения капиталистического строя будут достаточно зрелыми, чтобы формировать принципиально новые социалистические отношения. Уж если рабочий класс свергнет власть буржуазии – это уже само по себе свидетельствует о том, что вызрели предпосылки социализма.

Уже начало революции в России показало, что все значительно сложнее. Возникла возможность прихода к власти социалистических партий, но вопрос о наличии предпосылок социалистических преобразований оказался дискуссионным. Это развело по разные стороны баррикад большевиков и умеренных социалистов (эсеров и меньшевиков). Ситуация повторилась в Германии, где социалистическое правительство опиралось на большинство рабочих в развитой для того времени стране, и где умеренные социалисты не могли говорить об отсталости, мотивируя отказ от социалистических преобразований. Если уж теперь, получив полноту власти, социал-демократы не приступают к социалистическим преобразованиям и подавляют радикальных товарищей, дерзнувших начать рывок к новому обществу – не значит ли это, что социализм – просто миф, отодвигающийся в бесконечное будущее? Если так – социал-демократия – лишь фланг либеральных политических сил.

Не лучше обстояло дело и у радикалов социалистического движения. Бросившись в бой без определенного плана социалистических преобразований, коммунисты и анархисты быстро обнаружили, что большинство народа не готово немедленно начинать жизнь по коммунистически или социалистически. Люди не являются скрытыми альтруистами, которые проявляли себя как эгоисты только под давлением капиталистической системы. Разрушая систему, коммунисты получали не новое альтруистическое общество, а хаос. Чтобы как-то справиться с ним, большевики приступили к созданию тоталитарной системы, которая после начавшейся вскоре широкомасштабной гражданской войны получила название «военного коммунизма». Анархисты протестовали, но и они не могли не видеть – народ не готов к самоорганизации в достаточной степени, чтобы противостоять диктатуре. Массы то бунтуют, то поддерживают диктатуру. Даже режим анархиста Н. Махно не был чужд диктаторским методам.

В 20-е гг. левые социалисты приступили к осмыслению своего неудачного опыта . Вывод очевиден – социализму не хватало конструктивной программы. До войны он тратил свою энергию на критику капитализма, надеясь, что вдохновленный этой критикой народ начнет организовывать свою жизнь на противоположных основаниях, и новый строй после революции сформируется сам собой. Для правых и центристских социал-демократов в том числе К. Каутского) прошедшие революции стали свидетельством неготовности рабочего класса к социализму. Для левых социалистов (включая эсеров и анархистов) ответ на вызов антикапиталистических революций был иным – капитализм подошел к пределам своего органического развития, новый строй возможен, но он не состоялся потому, что социалисты не представляли себе – как конкретно может выглядеть современный социализм.

Научный утопизм В. Чернова

По мнению теоретика эсеров В. Чернова, социализму пора вспомнить о своих утопических корнях. В борьбе с противниками марксизм присвоил себе наименование научного социализма и третировал оппонентов как утопистов. Соответственно, быть утопистом стало «дурным тоном». Между тем научность марксизма относительна, а утопизм – не синоним абсурдности и нереалистичности: «В «утопическом социализме были открыты многие зачатки истинно научных идей… С другой стороны, в марксовском социализме были открыты пережитки утопического элемента» . Природа не терпит жестких границ.

Главной слабостью утопической стадии развития социалистической мысли был вневременной характер моделей, сконструированных творцами “страны Утопии”. Научный социализм выдвигает социалистические принципы, исходя из анализа современной стадии общественного развития – прежде всего индустриальной. Маркс не является единственным родоначальником новой стадии развития социализма. Его старшим современником является П.Ж. Прудон . Марксизм формировался в противоборстве с бакунизмом, немало заимствовав у освободительного социализма Прудона и Бакунина. Ни Маркс, ни Прудон не отказались от свойственной утопистам императивности. Мир должен был быть преобразован в научно определенном, но субъективно предпочтительном, не фатально-предопределенном направлении. Однако, выбирая общее направление преобразований, научный социализм (во всяком случае марксизм) теряет в деталях, которыми так увлекались утописты. «Первый фазис социализма – фазис утопический, рассмотрение вопроса о будущем строе под углом зрения «долженствования». Второй – научно-объективистский; отказ от конкретизации будущего строя, рассмотрение его в качестве результата действующих в современном обществе тенденций, которые одни и должны быть изучаемы… Третий фазис – конструктивный. Примирение в высшем синтезе элемента идеализма в утопизме и элемента объективизма в научном социализме» — суммирует В. Чернов.

Во время революции планам получивших власть социалистов не хватило конкретности и, следовательно, частичного возвращения к утопии. Настала пора, не отказываясь от научности, разрабатывать детали социалистического общества – места, которого нет, «утопии». В синтезе научности и «утопического» конструирования – сущность нового этапа развития социалистической мысли. «Синтетичность вообще является основною чертою, душою конструктивного социализма» , — пишет Чернов.

Опираясь на общие задачи новой социальной модели, выявленные научно, теперь необходимо «привязать» их к конкретной социальной реальности, переживаемой обществом, вошедшим в полосу кризиса.

Конструктивный социализм не предлагает новых принципов, продолжая традиции научного социализма. Всесторонняя свобода и равноправие людей – исходное требование всех существовавших в начале ХХ в. течений социализма. Конструктивный социализм добавляет к ответу на вопрос «что?» вопрос «как?». Социалистам понятно, что им не нравится в капитализме, чего они хотели бы достичь. Теперь пора объяснить, как «это» можно организовать.

Капитализм предопределяет конфликт между элитой (имущественной и управленческой) и трудящимися. Социализм устраняет эту элиту, но чем он ее заменит, чтобы хозяйство и социальная организация не обратились в хаос, а, напротив, свели к минимуму конфликты, предотвратили их накопление?

Но если в основе общества лежат интересы организованного гражданина-работника, то социальные конфликты не устраняются. Ведь один и тот же человек – и производитель продукции, и потребитель продукции других людей, и житель, и гражданин. Если каждая из организаций, выражающая интересы людей по этим направлениям, будет организована вполне демократично, между ними неизбежно возникнет конфликт интересов. То, что хорошо для производителя, может быть плохо для потребителя.

Концентрация всех функций управления в одном центре – как показал опыт большевиков – автоматически ведет к отрыву центра от народа. И обычные демократические нормы здесь мало чем помогают. Как отмечали гильдейские социалисты, на которых не раз ссылается Чернов, «если парламент избирается, чтобы представлять «всех граждан по всем вопросам», он «не представляет никого и ни в чем» .

Таким образом, возникает ключевая проблема конструктивного социализма: установление социальной гармонии между различными группами трудящихся. Споры и размышления левых социалистов по поводу конструктивных задач вращаются вокруг одной и той же оси – как согласовать интересы людей как работников, потребителей и жителей, где найти оптимальное соотношение отраслевых, территориальных и потребительских структур.

Революционный реформизм

Опыт политики большевиков окончательно убедил Чернова в недопустимости изъятия капиталиста из производственного процесса прежде, чем его можно заменить более работоспособной структурой: «глубокая ошибка думать, будто капиталистическая собственность в настоящий момент основывается исключительно на какой-то юридической привилегии, которую можно уничтожить одним росчерком пера. Нет, предприниматель сейчас является душою производства, он представляет совокупность его интересов как сложного организованного целого…» .

Однако, с другой стороны, это место капиталиста определяется его монопольной позицией собственника. Революция может отменить эту монополию, создать новые центры управления, которые начнут перетягивать на себя «совокупность интересов». Этим центром может быть чиновник или орган самоуправления. Выбор между этими двумя центрами – это выбор между национализацией и экономической демократией. Выбор Чернова – в пользу самоуправления и экономической демократии.

Если предприятие управляется не капиталистом и не чиновником, значит ли это, что оно полностью может перейти в руки своих работников? Чернов дает отрицательный ответ на этот вопрос – работники начнут конкурировать на рынке. Эта проблема обсуждалась в Интернационале еще в XIX в., марксисты критиковали коллективизм бакунистов, утверждая, что он приведет к имущественному расслоению работников. Если передать производство в руки коллективов трудящихся, то одни коллективы смогут, работая лучше, победить другие в конкурентной борьбе (тем более, что предприятия вообще различны, и работа на одних может быть выгоднее, чем на других). И тогда возродится классовое разделение на коллективы первого и второго сорта.

Характерно, что аграрная программа эсеров была рассчитана на свободное соревнование сельских хозяев и их объединений, и система регулирования рынка была призвана предотвратить концентрацию собственности. Но в сфере промышленности Чернов разделял марксистские надежды на создание “единого комбината» народного хозяйства.

Социальная гармония предполагает преодоление не только межгрупповых противоречий работников, но и гармоничное сочетание интересов группы и всего общества. Конструирование системы, которая решала бы эту задачу, не могло, по мнению Чернова, сочетаться с рыночной стихией и торжеством групповых интересов. Поиск равновесия интересов не может быть достигнут актом передачи фабрик рабочим – это сложный процесс.

Даже для такого умеренного и крестьянского социалиста, как В. Чернов, ликвидация рынка – обязательное условие социализма. В сложности этой задачи он видел одно из важнейших возражений против социализации как акта, осуществляемый в ходе революции. Критикуя коммунистов, Чернов писал:

«Фабрики «захвачены» и переписаны на имя единственного владельца – общества. Но продукты этих фабрик не оставляются еще прямо социалистическим потребителям, имеющим право на это; их потребление еще не учтено и не организовано, они не представляют еще, фигурально выражаясь, коллективного заказчика общественного производства. Иными словами, продукт наших фабрик должен быть продан. Но ведь тогда вступают в силу железные законы конкуренции; вступает в силу разница производственных условий на отдельных фабриках; вступает в силу борьба из-за рынка, в которой сильный теснит слабого, удачливый – неудачливого; с сохранением конкуренции и анархии производства сохраняются и кризисы» . По Чернову, рынок несовместим с социализмом. Но социализм возможен только тогда, когда рынок вытесняется более эффективными средствами доставки продуктов потребителю. Конструктивных социалистов, по мысли Чернова, объединяет стремление обеспечить распространение демократии на сферу производства.

Чернов категорично выступает против реформизма правой социал-демократии, который не меняет положения работника в системе управления: «Синдикализм и гильдеизм, конечно, не считают улучшение быта рабочих делом неважным и второстепенным, но они хотят его только в очень определенных формах и очень определенными путями; они хотят его как следствия изменения положения рабочих в производстве, они хотят его как следствия более демократической организации производства, такой организации, при которой рабочий становится более свободным, более инициативным, более творческим фактором производственного процесса. Не улучшения кормежки пролетария, как рабочего скота, а превращения рабочего из «придатка к машине» в истинного субъекта созидательного процесса материальной продукции – вот что на первом плане для конструктивного социализма и вот почему нельзя его отождествлять с социал-реформизмом в его противоположении к социал-революционизму» .

В то же время Чернов — реформист. Вытеснение капитала самоуправлением и органами экономической координации может происходить постепенно, чтобы не допустить разрушения производства. Чернов настаивает на эволюционном избавлении от капитала, заимствуя бернштейнианский взгляд на исчезновение эксплуататорских классов: «отмирают те общественные классы, у которых не остается более общественно-необходимых функций, и заменяют их другие классы именно потому и постольку, поскольку они оказываются более способными отправлять эти функции» . В реальности эта смена происходит не настолько эволюционно, и «отмирающие» классы, выполняющие свои функции все менее эффективно, стремятся сохранить свое положение, опираясь на систему власти и собственности. Чернов стремится к «конструктивной революции» , то есть к революции, обеспечивающей проведение глубоких реформ, а не просто слома старой системы.

Конструктивные социалисты – и реформисты, и революционеры. Соотношение революции и эволюции – камень преткновения для конструктивного социализма. Капитализм не сдаст своих позиций без боя. Крушение капиталистической системы само по себе доводит общество до революции – независимо от субъективной воли революционеров. Нужно ли дожидаться революции для начала социалистического строительства, как это следовало из опыта большевиков, или основу социалистического общества можно создать в рамках прежней системы? Конструктивный социализм выбирает второе. Речь идет не только о Чернове, но о более широком круге левых социалистов, который теоретик эсеров считает своим. Он ссылается на мнение О. Бауэра о гильдейских социалистах, которое роднит все три подхода: «гильдеизм ставит революцию не в начале, а в конце процесса. Рабочий класс должен сначала непрерывным расширением своего контроля над индустрией практически научиться такому контролированию, приобрести способность управляться с промышленным делом – прежде чем принять на себя это управление всецело» . Такой подход характерен и для уже упоминавшегося Черновым синдикализма. Конструктивные идеи анархо-синдикалистов и синдикалистов, народничество, гильдейский социализм, австромарксизм — вот круг, в котором развивался конструктивный социализм 20-30-х гг.

Австрийский опыт

Первым практическим опытом конструктивного социализма (если принимать термин Чернова) стали реформы австрийских социал-демократов в 1918—1920 гг. Эти реформы вскрыли основные проблемы, которые возникают при попытке сочетать групповые интересы работников и интересы других слоев общества.

Исходная посылка австрийских социал-демократов была такой же, как и у других конструктивных социалистов: «Мы хотим демократического социализма, то есть экономической самодеятельности всего народа» . Получив власть, можно было предпринять усилия, чтобы привлечь большинство населения к управлению экономикой. Это значило разделить экономическую власть между управленцами, работниками и всеми группами населения (потребителями).

По инициативе председателя комиссии парламента по социализации О. Бауэра в 1919 г. были приняты законы о производственных советах. Эти советы должны были обеспечить участие работников в управлении и контроль за условиями труда. В совет входили два представителя дирекции. Таким образом, Бауэр предполагал первоначально сочетать интересы работников и менеджмента.

Левые социалисты планировали создать широкий общественный сектор. Опыт большевизма подтвердил, что социализация не может быть достигнута через национализацию, так как она передает производство не обществу, а бюрократии. Поэтому социализация по-австрийски предполагала участие самых разных организаций в управлении общественными предприятиями.

По проекту закона об общественных предприятиях они должны были создаваться государственными органами (в том числе местными) или при государственном долевом участии. На таких предприятиях формировались три уровня власти: общее собрание, дирекция и наблюдательный совет. По четверти мест в наблюдательном совете получал производственный совет, дирекция, государство, а также представители кредиторов и потребителей, общественные организации. Наблюдательный совет получал права назначения дирекции, заключения долгосрочных договоров, принятия принципов распределения прибыли. Таким образом, решения наблюдательного совета должны были быть результатом компромисса государственных чиновников, организаций работников, финансистов и потребительских организаций, которые таким образом могли воздействовать на формирование цен.

В 20-е гг. программа Австрийской социал-демократической партии предполагала, что каждая обобществленная отрасль производства управляется совершенно независимым от правительства «советом» или «правлением». Он образуется следующим образом: треть состава – представители государства, избранные национальным собранием не из собственной среды, треть – представители работников, избранные профсоюзами, треть – потребители, то есть смежники предприятия, либо союзы потребителей. Они назначают директоров, определяют принципы ценообразования и распределения прибыли. Она тоже распределяется по третям: работникам, обществу, на развитие либо на удешевление продукции. Заводские комитеты должны оказывать содействие этим советам. Такая социализация должна осуществляться по мере концентрации производства .

Очевидно, что предложенная австромарксистами система могла бы работать только в условиях экономической стабильности – слишком сложный характер согласований предполагает достижение консенсуса между совершенно разными силами, к тому же независимыми от интересов самого предприятия.

Широкая программа создания общественного сектора была заблокирована консерваторами. Коалиция социал-демократической и христианско-социальной партий распалась. Но законы, принятые социал-демократами, смягчили социальную напряженность в стране . Неустойчивость австрийских реформ, как и всех вообще реформ социалистов, предпринятых до Великой депрессии, определялась политической системой – с переходом социалистов в оппозицию было неизбежно свертывание общественного сектора. Бауэр считал, что движение к социализму нуждается и в соответствующей государственной структуре, способной на это по своему характеру. Это значило, что система координации общественных предприятий должна быть введена в систему государственного устройства. Более подробно эту тему рассматривали гильдейские социалисты.

Принципы австрийской реформы слабо адаптированные к условиям капиталистической стихии, могли бы стать моделью для посткапиталистического общества – в случае устранения капиталистов в обществе останется три основных субъекта – организации работников, потребителей и территориальная организация граждан (например, государство).

Народники, гильдейцы и проблема индустриализма

Для эсеров как народников моделью для выработки общей социальной программы является деревня. Эта «изюминка» позволяет народникам указать на важный изъян социал-демократии времен II Интернационала: «довоенный социализм был однобоким индустриальным социализмом» .

От этого мнения один шаг – до постановки вопроса о постиндустриальном обществе. Но Чернов не делает этого шага – он лишь отстаивает право села двигаться к социализму не через индустриальную концентрацию: «есть пути и формы обобществления труда и собственности снизу, через творческую инициативу, самодеятельность, автономию самих трудовых земледельцев… без промежуточного этапа капиталистического чистилища…» Из этого может последовать два различных вывода: пути города и деревни к социализму качественно различны, либо – путь, найденный на примере деревни, может быть применен и в городе.

Чернов разделяет мысль о том, что социализм смягчит противоречие между городом и деревней, «даст какой-то высший синтез» . Эта мысль присутствует и у Маркса, но с явным преимуществом для городской организации. Эсеры стремятся к тому, чтобы ценные стороны аграрного общества получили путевку в будущее. После визита в Палестину в 1934—1935 гг. Чернов даже выразил надежду, что в здесь с помощью киббуцной организации, может быть, удастся «совершенно миновать стадию капиталистического развития, придя к социализму непосредственно через объединение трудового хозяйства на путях кооперативной эволюции» . Но и эту оптимальную возможность Чернов рассматривает как исключительную.

В то же время Чернов разделяет индустриальную концепцию социализма. Но, как народника, его беспокоит связь между могуществом капитала и самой индустриальной организацией: «Индустрия – вот царство капитала» . Аграрное общество, таким образом, оказывается антитезой капитализма, средой сопротивления ему. Село – еще не база социализма, но его объективный союзник. Чернов считал, что крестьяне могут идти к обобществлению труда только снизу, то есть на демократических основаниях.

Партия эсеров специализировалась на аграрном вопросе, и сумела выработать план его решения, поддержанный Россией на выборах 1917 г. Чернов так определял принципы этого плана: «Вся земледельческая Россия… как бы превращалась в одну «поземельную общину», а отдельные местные соседские земельные союзы как бы в ее разветвления, органы» . Связь их между собой в программе эсеров не ясна. Тут бы пригодилась прудоновско-бакунинская система федерализма (делегирования). В 1917 г. Чернов с симпатией относился к советам, которые возникли как делегированные. Но захват советов большевиками отпугнул Чернова от этой модели координации социальных интересов. Без делегированного федерализма общины как «органы» подчиняются бюрократическим государственным структурам.

Чернова, как мы увидим, тревожит проблема бюрократизма, и у него остается один выход – свести полномочия чиновников к минимуму с помощью четко определенных норм права. Чернов считает необходимым четко определять земельные нормы, исходя из средне-статистической продуктивности земли в России и в отдельных регионах. Предусматривалось не изъятие, а дополнительное обложение сверхнадельных излишков. Это должно было стимулировать интенсификацию труда – хозяин должен был быть заинтересован в получении максимального результата на нормативном участке, не стремясь к его расширению. Земельные органы, получая сверхнадельные лишки, устраивают на них переселенцев с тех территорий, где земли не хватает.

Лишь постепенно, по мере развития технологий крестьяне перейдут от общественного перераспределения земли к ее совместной, коллективной обработке. Чернов горячо поддержал опыт киббуцев, в которых обобществление не зависело от технических возможностей, а от идеологического импульса. Добровольный коммунизм киббуцников Чернов оценил как «Палестинский опыт конструктивного социализма» .

Чернов выступает против «грубой аналогии» между земельной и промышленной социализацией, в которой видит призрак максимализма, ненавистного ему со времен прежних партийных расколов. Чернов не согласен применить принципы своей аграрной программы к индустриальному сектору. Для него социализм – общество, организованное как единая фабрика (как не вспомнить здесь идеал В. Ленина). Чернов утверждает: «социализированное хозяйство до тех пор не может стать вполне социалистическим, пока оно не превратится в единый, упорядоченный, универсальный «комбинат»» . Мечта об индустриальном сверхкомбинате, вера в возможность его конструирования на основе городского хозяйства, здесь делает Чернова вполне марксистом.

Но Чернов подробно разъясняет, почему бы не применить в промышленности те же принципы, которые эсеры отстаивают на селе? Это означает полноправие новых работников предприятия, которые получают право на участии в доходах и в самоуправлении на общих основаниях. Однако в этом случае работники менее успешных предприятий будут стремиться попасть на более успешные, вместо того, чтобы выводить свою фабрику из экономического «пике». Чтобы предотвратить такие разрушительные перетоки рабочей силы, возможно введение выплат выходных пособий при увольнении и внесение взносов при приеме на новую работу – в зависимости от доходности предприятия. Если доходность за время работы труженика увеличилась, он получает большее выходное пособие. В начале ХХI в. такой порядок применяется, в частности, на народных предприятиях в России (в соответствии с законом 1998 г.).

Понятно, что в различных отраслях норма прибыли и размер стартового капитала различна, и межотраслевое неравенство коллективов может быть снято с помощью налогообложения, целевым путем направляемого из одних отраслей в другие.

Чернов выделяет более общие универсальные черты социализации, которые видны уже на примере аграрной программы. И в городе, и в деревне социализация должна проводиться снизу, «упраздняет абсолютизм понятия собственности» (здесь Чернов полностью следует за Прудоном), вводится «хартия прав» разных участников производственного процесса, «равенство общегражданских трудовых прав», «синтез частного и публичного права, синтез начал экономического корпоративизма и политической демократии» . Под экономическим корпоративизмом понимается создание единой системой демократически организованных синдикатов и кооперативных обществ.

Обсуждая различные модели координации работы предприятий после капитализма, Чернов прежде всего обращается к синдикализму. Действительно, наиболее простой способ устранить чиновника и капиталиста от управления производством – передать его организации работников – профсоюзам. Это синдикалистское решение проблемы не устраивает Чернова, так как отдает преимущество отраслевым демократически организованным корпорациям, которые могут игнорировать интересы потребителей.

Здесь Чернов опирается на идеи гильдейских социалистов, или по-просту гильдейцев. Гильдейцы критикуют синдикалистскую модель, при которой люди, объединенные в производственные организации, господствуют над всеми остальными: «Совершенно не годится отдать потребителей… в жертву произволу производителей, как это делает синдикализм, при котором общественное целое может так же эксплуатироваться, как ныне частными профит-махерами» . Конечно, и работник, и потребитель – это один и тот же человек, но гильдейцы понимают, что при отстаивании коллективных интересов организация (и ее аппарат) приобретает самодовлеющую роль. Если будет нарушена гармония между различными сторонами человеческой натуры, это выльется в доминирование одних социальных групп над другими.

Чтобы этого не произошло, система экономической демократии не может быть ни отраслевой, ни территориальной, ни кооперативной. Она должна быть и отраслевой, и территориальной, и кооперативной. Требуется синтез.

Гильдейская идеология как раз и была продуктом синтеза. Её источники разнообразны – это и британская консервативная историография, и британская разновидность синдикализма, и чартизм, и лейборизм, на который гильдейцы в свою очередь оказали большое влияние. Но социалистическая составляющая этого учения через посредство учеников сводится к Оуэну и Прудону. Гильдейскую идею выдвинул в 1906 г. А. Пенти. Он выступил за реставрацию систем гильдий – ремесленных общин средневековья на новой демократической основе. В период своей недолгой, но бурной активности 1906—1925 гг. гильдейцы приобрели большое влияние на Фабианское общество, профсоюзное и лейбористское движение. Даже распавшись под действием борьбы лейбористов и коммунистов, гильдейское течение продолжало влиять на общественную мысль. В 1919 г. лейбористы под прямым влиянием гильдейцев даже выдвинули требование участия работников в управлении предприятиями. Из рядов гильдеизма вышел социолог Б. Рассел, гильдейские идеи нашли продолжение в исследованиях Института рабочего контроля в Британии.

Чернов справедливо считает гильдейцев одним из течений конструктивного социализма. «В то время, как французский анархо-синдикалист уходит, подобно римскому плебею, на Авентинскую гору своей новой синдикальной организации, … английский «гильдеец» заботливо подбирает, как отдельные кирпичики, черты нынешнего производительного товарищества…, в то же время базой или складочным метом для него выбирая старинную, исконную форму былой ремесленной гильдии…» Чернов не случайно симпатизирует гильдейцам. Ведь они применяют метод русских народников, сочетающих традицию и социальное конструирование. Чернов многократно ссылается на идеи гильдейцев, которые во многих отношениях являются для него своими. Гильдейцы – «британские народники», они выступают за социализм, вырастающий из традиционных общественных структур самоуправления.

Также, как и народники, гильдейцы ставят превыше всего свободу личности. Ей должна служить организация производства, «вне зависимости от того, какими будут экономические последствия этого» . Свобода личности предполагает социальные гарантии, равноправие людей, а значит — экономическую демократию и достижение социальной гармонии. Один из идеологов гильдейского социализма А. Орэйдж писал: «А что такое социализм, если не сотрудничество всех с каждым, государства с каждой из спонтанно возникших групп, из которых состоит нация?» А раз так, эти группы должны быть автономны, самостоятельно вырабатывать свои интересы и согласовывать их между собой при помощи государства. Развивая эту идею, Б. Рассел так формулировал гильдейский принцип: «Любая группа…, имеющая отчетливо выраженные интересы, которые непосредственно затрагивают только ее членов, должна обладать самоуправлением в сфере, касающейся этих интересов» . Перед конструктивным социализмом встает проблема согласования интересов всех этих самоуправляющихся групп.

Гильдии должны регулировать цены и доходы работников, контролировать качество продукции, как в старые добрые ремесленные времена. Работник в соответствии с гильдейскими идеями должен быть защищен от колебаний цен на отдельные виды труда и получать постоянное «промышленное содержание». Эта идея близка прудоновской.

Пенти даже выступал за восстановление ремесленного производства, когда мастер вкладывает свою индивидуальность в каждый предмет. Утопия? Реакция? Это так, если отождествлять прогресс со специализацией. Но в начале XXI в. мы знаем, что узкая специализация – не вечна, и современные технологии способствуют ее ослаблению. Автоматизация вытесняет человека из сферы узкоспециализированного труда. Конструктор и дизайнер играют все большую роль в производстве вещей, в обиход возвращается производство малыми партиями и по индивидуальному заказу. В XXI веке в передовых странах ремесленное производства начинает играть большую роль, чем в ХХ-м. Об этом предупреждал британский «народник» А. Пенти.

Пенти является основоположником пост-индустриальной футурологии. Ему принадлежит и сам термин «пост-индустриализм». В книге с этим названием, вышедшей за полвека до появления работ Д. Белла, он сделал парадоксальный вывод из распространенного в социалистической среде марксистского экономико-технологического детерминизма. Если капитализм связан с индустриальной организацией труда, то следует отказаться от нее ради освобождения человека от капитализма . В 20-е гг. ХХ в. эта мысль осталась столь же непонятой, как и аналогичные идеи Михайловского и Кропоткина.

Поставив общую задачу преодоления индустриализма, его противники не могли предложить альтернативу, принципиально отличную от средневековья. Постиндустриальные производственные формы еще не были обнаружены в силу своего зачаточного развития. В отличие от народников и анархистов, Пенти был готов к возвращению в средневековье, следуя постулатам консервативной историографии, связывающей индустриальное развитие с отклонением от естественного хода развития.

Эту модель исторической перспективы рассматривает и Чернов. Он сочувственно пересказывает концепцию историка Р. Виппера, изложенную в работе «Круговорот истории». Виппер утверждал, что происходит «генеральный бунт против индустриальной системы», и предвещал ее гибель. Индустриализм порождает «крайнее напряжение», которое достигло во время войны пределов. Начинается бунт рабочих и колониального мира против современной западной цивилизации. Грядет варваризация, подобная закату Рима.

Чернов разделяет опасения, но не общий пессимизм Виппера. Пессимисты, уставшие от индустриальной системы, «влекутся к своим «антиподам», как к необходимым «дополнениям» до утраченной истинно-человеческой цельности» . Но человеческую цельность можно возродить на основе социализма (пост-капитализма), а не феодализма (что автоматически предполагает гибель «лишних» людей, которых не сможет прокормить средневековая организация хозяйства). Чернов стремится сбалансировать индустриальную систему, о её преодолении речь у него не идет. Он лишь грозит ей бунтом. Но индустриализм Чернова, как мы видели, не безусловен, он выступает за индустриально-аграрный синтез общественных отношений. «Старый индустриоцентрический социализм… остается лишь локальной программой стран с гипертрофией индустрии за счет атрофии земледелия... Принцип аграрного социализма по содержанию своему есть не что иное, как утверждение права трудового хозяйства на развитие к социализму своим собственным, прямым и непосредственным путем, минуя капиталистическое «чистилище»» .

При этом Чернов чувствует, что индустриальная система не очень-то благоприятствует этому синтезу: «Государственный централизм состоит в прямом родстве с капиталистической индустрией, с ее экономической концентрацией и централизацией, государственная децентрализация и федерализм более соответствуют сущности трудового земледельческого хозяйства, развивающегося в высшие формы путем кооперативизации, — а кто говорит «кооперация», то говорит – автономия, децентрализация и федерализм» . Если следовать этой логике, автономия и федерализм получают возможности для нормального развития по мере преодоления индустриальной концентрации. Но не только эсеры, но и большинство гильдейцев в начале ХХ в. не ставили задачу преодоления индустриализма.

Государство и самоуправление

Поставив проблему взаимосвязи новой хозяйственной организации, автономии и федерализма, Чернов не идет дальше, не увязывает их в единую систему делегированного федерализма. Обращаясь к проблеме власти, оказавшейся фатальной для преобразований австромарксистов, Чернов очевидно недооценивает фактор бюрократии (против которой резко выступает, как только речь заходит о большевиках).

Чернов фактически отождествляет демократию и самоуправление. Он ставит «вопрос о «Великой Всероссийской поземельной Общине», как самоуправляеющемся целом» . Но как может самоуправляться вся Россия? Самоуправление – локальная демократия, демократия в более широких масштабах – уже не самоуправление. Даже самая демократическая система не позволяет гражданам управлять самими собой в масштабах всей страны, а значит – приходится отчуждать право на принятие решений по общим вопросам, и существует угроза отрыва управленцев от управляемых.

Чернов планирует расширить роль государства в будущем обществе: «На его долю выпадает по преимуществу размежевание сфер и взаимное согласование всех этих переплетающихся общественных группировок, пересекающихся социальных кругов, устранение возможностей их столкновений, приведение к высшей гармонии их функций…» Разбирая предложения гильдейцев, Чернов предлагает создать постоянно действующие государственные третейские комитеты, регулирующие отношения производителей и потребителей. Чиновнику, таким образом, предоставляются очень широкие полномочия. От него зависит, по каким линиям будут размежевываться интересы, через группировки чиновников будут согласовываться позиции хозяйствующих субъектов. Это – понятная дань социал-демократической традиции времен борьбы за социальное государство, но в то же время – и шаг назад от принципов, которые Чернов отстаивает в связи с аграрной программой, где чиновник получает минимальные полномочия, и все определяют простые и четкие нормы права.

Социалистическое государство у Чернова оценивается также, как у остальных социал-демократов – как некая абстрактная надклассовая сила. В этом проявляется откат социал-демократии от достижений прудоновско-народнической социологии назад даже не к марксизму, а к либерализму. Либеральная мысль признает за правильно организованным государством право на выражение интересов всего общества.

В то же время, Чернов понимает опасность государственной монополии на принятие решений и стремится сделать государство «первым среди равных» . Это должно способствовать вытеснению командных отношения договорными. Чернов утверждает: «Будущее принадлежит и для социалистов договорному соглашению вместо властного принуждения» . Здесь Чернов прямо встает на позиции Прудона, идейными «внуками» которого (через посредство Герцена) являются народники. Однако с идеями Прудон знаком гораздо хуже, чем с наследием Маркса. Это сказывается прежде всего в отсутствии у Чернова ясно изложенной модели федерализма, упоминаемого лишь в скользь. Но какие субъекты разделят властные функции с государством?

Организация общественной «сети» является залогом вытеснения насильственных функций государства, его растворения в обществе: «И вот, реальным и вполне практическим первым шагом по пути к «отмиранию» принудительной государственности является тот удар по понятию абсолютной суверенности государства, которым является ограничение компетенции последнего в пользу форм трудовой общественности: в пользу синдикальной и кооперативной организации рабочих масс. Когда между ними происходит размежевание компетенции, когда на долю государства по отношению к формам трудовой общественности выпадает лишь роль «первого среди равных», то это и есть первый шаг к «обезгосударствлению государства» .

Таким образом, Чернов, как и большинство теоретиков социализма, стремится к отмиранию государства, его модель сохраняет социалистический идеал вытеснения государства обществом. Опыт большевизма показывает, что противоположный путь опасен и для социализма, и для общества, и для личности: «Или надо идти к обезгосударствлению государства, или к огосударствлению профессиональных союзов и кооперации: принудительно синдицировать всех рабочих, принудительно кооперировать всех потребителей. Последний путь уже испробован русским большевизмом, и результат налицо: социализм, из которого вынули самую душу, свободу, превратился в безжизненный труд, в коммунистическую каторгу» .

Чернов предлагает уравнять в правах органы государства и общественного самоуправления. «Раз в организацию будущего общества вводится принцип равноправия, в известных отношениях, добровольных объединений с принудительными, форм свободной трудовой общественности с государственными органами, — это означает, что в человеческом общежитии впервые приобрело право гражданства и анархическое по существу своему начало. Ибо свободный, добровольный общественный союз есть ни что иное, как прототип социального «безвластничества». Когда он приравнивается к государству, — тогда в системе принудительной организации общежития пробивается первая крупная брешь» . Это – рискованный шаг, и он навеян опытом Российской революции 1917 г. Советы, органы общественного самоуправления, стали претендовать на часть государственной власти, и система власти рухнула. Однако новая власть огосударствила советы, подчинила их партийно-правительственному центру и ликвидировала их самоуправление. Характерно, что во время революции Чернов сначала выступал против претензий советов на власть, а затем стал склоняться к интеграции их в систему органов Временного правительства. Не повторится ли трагедия превращения власти советов в «советскую власть»?

Опыт придания властных полномочий общественным структурам оказался, с точки зрения Чернова, неудачным. Система советов еще не была выстроена, прежде чем была захвачена большевиками. Сразу после установления большевистской диктатуры право на перевыборы советов было ограничено. С 1918 г. советы стали подвергаться чисткам, и перевыборы проходили под контролем партии большевиков и ее карательного аппарата. Большевики ликвидировали плюрализм официально признаваемых общественных организаций, что вело не к обобществлению государства, а к огосударствлению общества, то есть к тоталитаризации.

Таким образом, предварительным условием осуществления планов Чернова является широкая демократия и развитие самих структур гражданского общества, к которым будет переходить власть. Властные полномочия могут переходить тем структурам общественного самоуправления, которые уже превратились в самостоятельную силу, в которые включено подавляющее большинство населения (чего не было в случае с советами 1917 г.). Если это условие нарушено, то люди, не вошедшие в соответствующие общественные организации, оказываются бесправными.

Поэтому уместнее говорить о переходе власти к системе самоуправления, а не общественным организациям. Общественные организации могут контролировать власть, могут давить на нее. Участвовать в общественной организации – добровольный выбор гражданина. Но если эти организации получают власть, то превращаются в нечто иное – в систему производственно-потребительского или территориального самоуправления. Теперь любой гражданин должен состоять в таких организациях, поскольку любой человек обладает правами.

Гильдейские социалисты решали задачу согласования интересов общества и государства с одной стороны, и производителей и потребителей — с другой, следующим образом: власть должна была разделяться между парламентом и палатой гильдий. Это – идея двойного суверенитета, когда представители производителей и потребителей имеют равные права. Идеолог гильдейцев Д. Коул считал государство выразителем интересов людей «как совместных потребителей» . Чернов считал эту идею неудачной: «Гражданин равен потребителю. Это – несомненная натяжка» . Для Чернова было важно сохранить государство в позиции арбитра. Но и предлагавшаяся Черновым передача кооперативам права выступать от имени всех потребителей – не меньшая натяжка. Ко времени написания книги Чернова Коул уже отказался от своей идеи, признав, что не государство, а кооперация и другие общества потребителей представляют их. Из этого Коул сделал два вывода: в общенациональном координационном органе – Коммуне — должны участвовать как гильдии, так и организации потребителей, а государство за ненадобностью со временем «атрофируется». Правда, пока его функции очень широки – формирование общего бюджета, распределение ресурсов и планов между отраслями, определение сфер компетенции и общих правил работы производственных, потребительских и других социальных организаций . Коммуна опирается не на силу насилия, а на общественное мнение большинства, которое направляется против «мятежных» групп . Здесь Коул предвосхитил черты социально-политической борьбы начала XXI века. Сегодня правящие элиты предпочитают грубой силе мощь средств массовой информации, и пускают в дело репрессии и оружие, только если не удается добиться своих целей с помощью манипуляции общественным мнением.

Корень теоретической эволюции Коула и гильдейства вообще заключается в том, что теоретик чувствует необходимость сохранения территориальной организации как противовеса производственной, и в то же время стремится к тому, чтобы потребители были представлены в системе власти в той же степени, как и производители. Иначе отраслевые монополии полностью подчинят себе население, смогут произвольно повышать цены на свою продукцию. Концентрируя внимание на чисто экономическом противоречии производителя и потребителя, и Коул упускает из вида остальные стороны человеческой жизни, которые выражаются в территориальном общежитии. “Кооперативный флюс”, который роднит его с Черновым, стал результатом отрицания рынка при социализме и представления о кооперативе как единственном представителе потребителя и о власти как арбитре.

Отойдя от модели, уравновешивающей территориальную и отраслевую организации, Чернов и гильдейцы поставили в центр своей модели потребительскую кооперацию.

Кооперация вместо рынка

«Государство, кооперация и синдикат ведут дело совместно, создавая высшие органы на началах равенства, то есть на паритетных началах» , — формулирует Чернов основу модели конструктивного социализма. Но при более конкретной детализации Чернов показывает себя сторонником подчинения синдикальной структуры союзу кооперации и государства.

Чернов считает: «отдельный человек, как производитель, работает на всех, сам потребляя все меньшую и меньшую часть продукта, производимого своим трудом, а иногда не потребляя никакой его части. Поэтому личная непосредственная заинтересованность каждого производителя в качестве, добротности продукта своей работы делается все более и более отдаленной и во всех смыслах минимальной» . Рынок отчасти решает эту проблему заинтересованности производителя в качестве продукции. Но для Чернова эти решения неприемлемы. Чернов выступает за контроль «всей остальной рабочей массы, в качестве потребителей… над каждой отдельной из производственных групп…»

Поэтому Чернов, критикуя синдикализм, отдает предпочтение не производственным, а потребительским структурам. По мнению теоретика эсеров, в потребительской кооперации развита «деловитость хозяйственного организатора». «Не синдикаты, а именно кооперативы развивают в своих руководителях эту драгоценную способность, одновременно воспитывая в массах навыки хозяйственного самоуправления» . Оно и понятно, ведь реальные кооперативы работают в условиях рынка. Но потребители в кооперативах – не организаторы, они выдвигают для этого персонал кооператива.

Из сомнительной посылки Чернов делает и сомнительный вывод с явным кооперативным «флюсом»: «Социализм, в конце концов, есть не что иное, как охватывающее всю страну, всех жителей «потребительское общество», при котором состоят и на которое работают принадлежащие ему фабрики и заводы» . Вот такой «комбинат» под управлением организаторов распределения продуктов.

Представителями потребителей, как мы видели, Чернов считает потребительскую кооперацию. Считать кооперацию представителем потребителей как таковых можно только в том случае, если все люди объединены в потребкооперативы. Чернов, считавший рынок несовместимым с социализмом, склоняется именно к такой кооперативизации населения. Ведь кооперация – это способ соединения потребителя и производителя помимо рынка страны. Но на практике потребительская кооперация — это тоже рынок, своего рода “государство” с собственной таможней. Кооператив распределяет продукцию в небольших масштабах более эффективно, чем рынок, спрямляя путь от производителя к потребителю, уменьшая количество посредников, проводя предварительное изучение рынка и оптовые закупки.

Из кооператива можно выйти в любой момент, если его эффективность не устраивает потребителя. А из всеобщего кооператива выйти нельзя. Это – уже принципиально иная структура, которая не конкурирует с рынком, а вытесняет его. Теперь потребитель волей-неволей вынужден получать продукт только через кооператив. Когда канал получения продукта один, то и качество продукта может быть любым – оно зависит от доброй воли работников кооперации и их контрагентов-производителей. Покрывая собой целое государство и превращаясь в монопольную организацию, кооперация по сути сама превращается в государство, формируя монопольный рынок, типологически близкий к бюрократическому рынку СССР 60-80-х гг.

Однако идеал консолидированного нерыночного хозяйства будет достигаться по Чернову постепенно, в условиях рынка. Когда Чернов обращался к практическим аспектам кооперации, он рассуждал вполне «рыночно». В качестве критерия эффективности киббуцев и их кооперативной системы Чернов приводит их прибыльность .

По мнению Чернова, капитализм «эксплуатирует» работников, как производство «эксплуатирует» потребление. Выбор и предмет противоборства заключается в том, развивать производство или уже на данном этапе улучшать жизнь большинства. Эта же проблема стояла и в СССР в известном противоречии производственных групп А и Б. В данном случае речь идет скорее о стратегии модернизации производства, а не об «эксплуатации». Оценка Чернова показывает, что его симпатии – на стороне потребителей. По Чернову потребительская кооперация стоит в центре системы производственных предприятий и является моделью контроля потребителей над производителями. Кооперация «разрастается из единого центра во все стороны, подобно кусту» . Но такая кустовая система затрудняет упорядочение и унификацию. Чернов не учитывает одно простое обстоятельство: кооперация не «поперечна» отраслевой системе, а хаотична. Она развивается как коммерческая корпорация, включая в свою орбиту случайных набор организаций. В идеальной модели синдикальная система продольна, а кооперация – поперечна, что создает сеть, покрывающую все социальное пространство и придающее ему прочность и устойчивость. Деятельность людей координируется по двум пересекающимся линиям – отраслевой и потребительской. Но если так, то первоначальная кооперативная структура должна быть заменена новой, охватывающей все население.

Отыскивая зачатки социализма, те элементы, из которых он может вырасти, Чернов останавливается на кооперации: «мир кооперации все более сходен с таким эмбрионом» . Но вот беда – рабочие жалуются на эксплуатацию со стороны кооператоров – собственников, требуют заключения профсоюзных соглашений. «Эти договорные отношения приходится рассматривать как обрывочный прообраз будущих отношений производителей и потребителей в социалистическом строе…» . В чем же здесь социализм? Такие же договоры заключает предприниматель со своими рабочими. В системе предприятий, принадлежащих потребительским кооперативам, нет преодоления отчуждения и даже господства над производителями.

Потребительская кооперация является зачатком социализма лишь в том отношении, что стремится решить проблему восстановления обратной связи между производителем и потребителем, которую обезличивает, а иногда и разрушает рынок. Но пока нет технической возможности установить прямую связь между производителем и потребителем его продукции, кооперация может способствовать упорядочению рынка. Но, заменяя его, она наследует его недостатки, добавляя свои.

Если рынок устраняется и заменяется кооперативным распределением, то как будет определяться распределение ресурсов и заказов между отраслями и предприятиями? Чернов дает на это вполне марксистский ответ: планомерное распределение, проще говоря – распределение по единому плану. «Какой же мыслим социализм без внесения планомерности и единства в общественное хозяйство?» «Особенность социалистического строя сравнительно с буржуазным состоит в планомерном общественно-организованном хозяйстве, т. е. правильном учете и целесообразном распределении всех производительных ресурсов страны соответственно ее столь же всесторонне учтенным потребностям» . Чернов, таким образом, унаследовал марксистское смешение социализма и планомерности. При этом он признает, что некоторая планомерность возможна и при капитализме или «гипер-империализме». Но, по мнению Чернова, в планах капиталистических монополий нет «всесторонности» и, главное, «правильности». Что же определит эту «правильность» при социализме? Мудрость управленческого центра? А может ли он совершать ошибки? Или социализм будет существовать до первой ошибки? А раз что-то спланировано неправильно, то общество по определению возвращается в капитализм?

Планирование по Чернову – неотъемлемая черта поддержания равновесия между тремя компонентами социально-экономической системы: «вплоть до общей их (фабрик и их объединений – А.Ш.) совокупности, подчиненной единому хозяйственному плану: на всех ступенях должно быть новое, гармоническое организованное равновесие всех трех живых факторов производства — потребителя, производителя и организатора. Они опять сливаются нераздельно, как это было в натуральном хозяйстве – только в неизмеримо более широком общенациональном масштабе» . Идея синтеза социальных компонентов продолжает рассуждения Ш. Фурье. Но как поддерживать гармонию между ними? Кто формирует план? Как соотносятся звенья этой системы?

Чернов выдвигает жесткое условие к системе экономической координации: «Никакая, даже социалистическая бюрократизация управления народным хозяйством не является социализацией» . Это условие ставит и перед ним как теоретиком тяжелую задачу – совместить плановое единство с демократией и самоуправлением, исключающим бюрократизацию. Не всегда предложения Чернова удачны в этом отношении.

Эту проблему пытались решить и другие конструктивные социалисты. О. Бауэр считал, что заботу о пропорциональности в развитии отраслей «возьмет на себя будущий национальный банк… Управляемый доверенными людьми общественного коллектива, он всегда будет направлять те капиталы, которыми он располагает, туда, куда необходимо народу… Таким образом, именно обобществление банков будет решающим шагом в деле преодоления капиталистической анархии» . Однако нет никаких доказательств, что чиновники банка могут регулировать производство более эффективно, чем клерки частных банков или чиновники правительства. Идею марксисткой банкократии критиковал еще Бакунин, и никаких новых аргументов у сторонников этой модели с XIX века не появилось. Более того, национализация банков большевиками лишь способствовала параличу промышленности, о чем Чернов не преминул напомнить Бауэру.

На призыв Бауэра к установлению социалистической банкократии Чернов возражает: «Банки есть место зарождения и роста самодовлеющей финансовой олигархии» . Необходима не концентрация власти в банках, а демократизация кредита путем расширения круга тех, кто управляет банками, а также развития кооперативного кредита. Это — почти план Прудона, которого Чернов назвал отцом кооперативного кредита.

«Что в социалистическом обществе будет какое-то центральное учреждение, в область ведения которого отойдет задача установления «планового хозяйства» — нет спора». Но вероятнее, что это будет не банк, а «центральное общегосударственное хозяйственно-статистическое бюро» или демократически организованный «Высший экономический совет» .

Идея статистического бюро была популярна у всех направлений освободительного социализма, включая и анархистов. Но статистика является объективной только в том случае, когда она отделена от власти и капитала. Если от цифр статистики зависит вознаграждение хозяйственных субъектов, цифры тут же начинают искажаться.

Увлечение статистикой – поиск путей к совещательному, добровольному планированию, когда предприятия информируются о потребностях, и в соответствии с этой информацией берут на себя обязательства по выполнению заявленных потребностей. Проблема заключается в том, что количественные показатели не могут точно характеризовать качество продукции. Статистическая информация не позволяет построить обратную связь от потребителя к производителю, которая была бы эффективнее рыночной.

В индустриальном обществе только возможность выбора позволяет потребителю приобрести продукт, качество которого устраивает его в наибольшей степени. Разумеется, и этот выбор не гарантирует потребителя от того, что производитель не навяжет продукт. Ведь потребитель вынужден выбирать на рыке «меньшее из зол». Но преодолеть эту ситуацию возможно лишь при условии такого уровня индивидуализации производства и развития коммуникаций, когда любой потребитель может не только выбрать производителя, но и заказать ему индивидуальные свойства продукта. Но такая обратная связь – возможность, открывающаяся лишь в постиндустриальном обществе.

Как и Ленин, Чернов пытается снять вопросы, неизбежно возникающие при рассмотрении его системы, с помощью понятия контроля. В результате вырисовывается бюрократическая лестница, которая должна уравновесить все здание. «Не искусственное стремление к громоздкости, а сама природа контролируемого явления требует целой сети, целой лестницы контрольных учреждений» . Какие отношения между звеньями этой лестницы, как предотвратить бюрократизацию, как в этом контроле могут участвовать рабочие? Собственно демократический контроль за предприятием может быть обеспечен просто путем его открытости для изучения, независимого от одной из сторон. Чернов предлагает не столько систему контроля, сколько некоторый набор пожеланий для бюрократических органов, регулирующих общественное развитие: «Удовлетворительной будет лишь та система контроля, которая сумеет примирить, уравновесить, гармонически сочетать в себе всю совокупность указанных признаков: компетентность, дифференцированность, возможную степень приближения к массам, всесторонний охват интересов частных и общих, интересов производства, труда и потребления, интересов трудящейся личности и всего государства» .

Чернов не смог построить внутренне логичную модель, удовлетворяющую условиям, поставленным им самим. Но это не позволяет нам недооценивать его вклад в решение проблем конструктивного социализма. Не все детали (в том числе неудачные) являются здесь принципиальными. Важен сам принцип сетевой организации, когда производство и сбыт продукции регулируется структурами, компетенция которых пересекается по определенным правилам. И если отказаться от кооперативного флюса Чернова и части гильдейцев, то мы возвращаемся к идее разделенного суверенитета отраслевой организации производителей и территориальной федерации граждан. Эта система координации может быть ключом к применению эсеровских принципов аграрной социализации ко всей социальной организации. Но Чернов не мог переступить через «кооперативный флюс», потому что в этом случае на место распределителя продукции выходят либо государство, либо рынок.

Новый виток

История экономических преобразований в ХХ веке — это, по преимуществу, борьба частной и государственной собственности. Чернов писал в связи с этим: «Перепробовав поочередно все эти упрощенно-однотипные решения, мысль человеческая, наконец, выясняет», что социализация не должна никому передавать функции собственника. Вот до чего дошла мысль человеческая в начале ХХ в., во всяком случае в лице мысли Чернова о собственности: социализация «упраздняет это понятие с его духом исключительности и абсолютизма, она разрубает этот Гордиев узел» . Собственно, мысли не нужно было так долго блуждать по однобоким идеологиям марксизма, синдикализма, либерализма и др. Достаточно было прочитать «Что такое собственность» П. Прудона. Вообще конструктивный социализм Чернова немало страдает от недостаточного знакомства с основными идеями прудонизма. Часть этих идей приходится в муках переоткрывать, а часть – прежде всего делегированный федерализм – остаются втуне, что придает конструктивному социализму заметный налет бюрократизма, против которого Чернов готов выступать, не предлагая ясных средств лечения.

Несмотря на некоторые внутренние противоречия конструктивной программы Чернова, история быстро подтвердила актуальность поставленной им задачи. В 1929 г. разразилась Великая депрессия, капитализм дал “сбой”, от которого долго не могло оправиться человечество. Задачи социального конструирования с тех пор стоят перед элитой большинства развитых стран мира. Наступала эпоха социального государства, а за ней — кризис самих основ индустриального общества. В истории социалистических идей Чернов занимает срединное положение между марксизмом и освободительным социализмом Прудона и народников. Однако Чернов является продуктом того этапа развития народнического движения, когда оно уже далеко отошло от анархических истоков – от учения Герцена и Бакунина. Поэтому по многим принципиальным позициям Чернов перешел на позиции марксизма, что затрудняет пересмотр им постулатов основного потока социал-демократической мысли II Интернационала. Тем не менее, Чернов, перед глазами которого был опыт большевистской политики, сумел проделать большую работу на этом пути.

Чернов поставил основные задачи конструктивного социализма и сделал ряд важных предупреждений, несоблюдение которых ведет к перерождению социалистического движения в авторитарно-бюрократическое. Но удаление от прежних достижений антиавторитарного социализма не позволило Чернову выстроить модель, демократизм которой не вызывал бы сомнений.

Перечислим основные поставленные, но нерешенные проблемы конструктивного социализма:

1. Механизм согласования интересов производителей, потребителей, разных социальных страт без бюрократии и рынка. Конструктивный социализм предлагал по существу согласительные камеры, а не искомое согласие. Тем не менее, предложенная конструктивными социалистами сетевая структура предвосхищает современные гибкие системы экономической координации, совместимые с рынком.

2. Демократическое планирование. Конструктивный социализм не доказал, что планы будут соответствовать воле большинства потребителей и способствовать динамичному экономическому развитию. Также осталось неясным, как в условиях демократии и широкого самоуправления принуждать к соблюдению плана тех, кто этого не пожелает.

3. Вытеснение рынка кооперацией. Как разрешать противоречия и обеспечить быстроту решений по миллионам мелких проблем продуктообмена, касающихся как всех, так и каждого? Многочисленные связи между людьми и организациями при отсутствии свободного выбора – путы, а не дороги. Отсутствие достаточно привлекательной модели безрыночного общества привело к развитию идей рыночного социализма во второй половине ХХ в.

4. Сочетание государственный и общественных структур при отсутствии безусловного суверенитета государства. Конструктивный социализм не предложил целостной картины координации государственных и общественных структур, которая исключала бы усиление бюрократизма. Здесь конструктивному социализму очевидно не хватало делегированного федерализма.

Здание осталось недостроенным, хотя на его создание у Чернова было достаточно времени. Подобно Марксу, он не стал дописывать главный труд своей жизни. Чернову не хватило времени чтобы дождаться смены мировой эпохи. Только через два года после смерти Чернова вышла книга Б. Вышеславцева о кризисе индустриальной цивилизации. Только в 60-е гг. стала заметно проявляться альтернатива индустриальным общественным отношениям. В этом отношении конструктивный социализм В. Чернова и его современников – закономерный этап развития социалистической мысли, расположенный после первой попытки соединить научный социализм с реформами, но все же завершившийся до начала заката индустриального общества. Чернов предвидел этот закат, но не мог предусмотреть его черты.

Конструктивный социализм вплотную подошел к постиндустриальной футурологии, с избытком поставив ее основные вопросы и дав часть решений. Игнорируя эти наработки, современная футурология вынуждена не всегда самым удачным образом переоткрывать достижения социалистической мысли. “Конструктивный социализм” предвосхитил такие идеи современной левой мысли, как критическое отношение к индустриальному обществу (без полного его отрицания), стремление к постепенному вытеснению государственной и капиталистической организации сетевыми общественными структурами, индикативным планированием и экономической демократией, основанной на традиции данной страны (в том числе и на доиндустриальной традиции). В этом отношении “конструктивный социализм” при всей его исторически обусловленной ограниченности — созвучен проблемам, вставшим перед человечеством в конце XX — начале XXI веков.

Шубин А.В.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Социализм » Конструктивный социализм