Skip to main content

Красный май в Париже. Революция воображения

Шубин А.В.

Улицы перекрыты баррикадами. Толпы людей запрудили центр города. Полиция яростно бросается в атаку, народ отбивается как может и чем может. Шокирующие лозунги. Никто не работает, все говорят о политике. Надежды, разочарования. Как нам это знакомо. Но речь не о нас, речь — о Париже. Май 1968 года — предвестие глобальных сдвигов, свидетелями которых мы становимся на грани столетий.

Красный май в Париже загадочен. Сытая страна (впрочем, так ли уж голодны мы были в конце 80-х гг.), относительная демократия. Очень относительная, если вспомнить, что режим президента де Голля был все же весьма авторитарен. Но оппозиция имела право на существование и соревновалась с “партией власти” на выборах. Остались позади переживания от крушения колониальной империи. Экономический рост 5%. Бум в образовании — студентом может стать каждый, у кого есть относительно небольшие деньги на обучение. Процветающая страна. Страна надежд. Так бывает почти всегда — если в стране растут надежды — жди революции.

Впрочем, экономический рост неравномерно сказывается на доходах населения. Недовольных было не мало — иммигранты с Перенеев и из бывших колоний использовались на “грязный работах”, подвергались унижениям и жили обычно в трущобах. Лимита. Рабочие были недовольны ростом интенсивности труда, которая не компенсировалась ростом зарплат. В августе де Голль урезал нормы социального страхования. Завоевание Народного фронта — 40-часовая рабочая неделя — давно утрачено. Инфляция в среднем — 4,5% в год. Низкое качество жизни — даже в Париже половина жилья не была оснащена канализацией. Интеллигенция была недовольна тем, что надменная деголлевская бюрократия игнорировала оппозиционные мнения. Но началось все не с “классов”, а с “возрастов”.

Во Франции резко выросло количество студентов. Высшее образование было престижно. Де Голль поощрял высшее образование. Был построен новый университетский городок в предместье Парижа Нантере. Количество студентов выросло с 123000 в 1946 г. и 202000 в 1961 г. до полумиллиона в 1968 г. Государственных средств не хватало, количество дотаций на одного студента сокращалось. Перепроизводство специалистов привело к всплеску молодежной безработицы и ухудшению условий жизни студентов. В городках царили архаичные административные правила, напоминающие советские. Например, в общежитиях нельзя было посещать друзей противоположного пола. Это вызвало недовольство и молодежные “бунты”.

Но все началось с бунта по другому поводу. 22 марта 1968 г. группа студентов, вовлеченных в охватившую весь западный мир кампанию солидарности с Вьетнамом. Жестокие американские бомбардировки вызывали возмущение, о жестокостях партизан знали меньше. Как ситуация с Чечней. Левая и либеральная интеллигенция устраивала антиамериканские демонстрации, которые иногда разгонялись полицией — режим де Голля хотел казаться строгим. После очередного жестокого разгона студенты-леваки (“гошисты”) захватили несколько университетских помещений. Зачинщики, включая лидера — студента-анархиста из Германии Д.Кон-Бендита — вызвали в университетский суд на 2 мая. Однако “хулиганы” создали “Движение 22 марта” и продолжили агитацию — в том числе и против университетской административной системы. Активные студенты раскололись на правых и левых. Назревали столкновения, и ректор 2 мая закрыл университет, полиция оцепила Латинский квартал — место близ университета Сорбонны.

3 мая студенты вышли на улицу. Демонстрация протеста была организована профсоюзами — Национальным союзом студентов Франции (лидер — Ж.Саважо), где сильные позиции занимали леваки из Федерации революционных студентов. Митингующие попытались пройти в Латинский квартал. Начались столкновения с Ротами республиканской безопасности (ЦРС) — французским аналогом ОМОНа. Были избитые и арестованные. Университетская общественность была возмущена. Преподаватели объявили забастовку. 5 мая к забастовке университетов присоединились лицеи — профсоюзные связи действовали как бикфордов шнур. Если бы в этот момент студентам пошли на уступки, все могло бы и обойтись — до следующего конфликта. Но де Голль выше всего ставил престиж государства, который по доброй французской традиции ассоциировал с собой. Министр просвещения А.Пейрефит был ему под стать — ни шагу назад.

6 мая Латинский квартал заполонили десятки тысяч студентов и преподавателей. Их снова атаковали ЦРС. Было 739 раненых. Отбиваясь от полицейских, студенты стали строить баррикады. Это были первые баррикады в Париже с 1944 г. Это был символ революции. Вековая история Франции снова понеслась с места в карьер. Красный май начался.

Действия ЦРС были такими жестокими, что симпатии большинства парижан были на стороне студентов — с крыш в полицию полетели различные увесистые предметы. Бойцов баррикад кормили и прятали жители.

Французские телезрители пока не видели этих баррикад — цензура была на страже. Но радиостанции разнесли весть. В демонстрациях стали участвовать самые разные люди. Студенческое движение превращалось в народное. Символ студенческого протеста “Красный Дани” Кон-Бендит (у него были ярко-рыжие волосы, гармонировавшие с эстетикой дня) призывал студентов “создать брешь” — создать условия, когда в движение против режима и капиталистической системы начнут неостановимо вливаться все более широкие массы. Для этого нужно было действовать.

10 мая наступила “ночь баррикад”. В центре столицы было возведено более 60 мощных баррикад. Их строили “всем миром” — с применением современной строительной техники. В ход пошел булыжник, бетонные стены, автомобили. Дети среднего класса Франции уничтожали символ “просперити” своих отцов — автомобиль. И это не вызвало широкого протеста “среднего класса” — большинство парижан по опросам по-прежнему были на стороне студентов. Люди понимали — не автомобилем единым жив человек. Гражданское достоинство, свобода солидарных людей — дороже. Революционеры жаждали творчества — даже баррикады были своего рода произведением искусства. Их расписывали и украшали. Народ ждал перемен — социального творчества. Французы застоялись в сытой деголлевской конюшне.

ЦРС действовал без сантиментов — дубинки, газ, брандспойты. Свидетели утверждали, что полицейские машины врезались в ряды демонстрантов. В полицейских летели увесистые камни. Все это вызывало возмущение лево-демократически настроенных французов. “Брешь” была пробита.

13 мая по призыву профсоюзов на улицы городов вышли сотни тысяч людей. С этого момента улицы были наводнены народом почти каждый день. По приказу премьера Ж.Помпиду полиция оставила Сорбонну. Первоначально профсоюзные вожди планировали суточную забастовку солидарности со студентами, но она переросла во всефранцузскую забастовку, продолжавшуюся больше месяца.

От политических лозунгов “Де Голль — в отставку!”, “Десять лет — достаточно!”, “Де Голля — под землю!” (лозунг работников метро) демонстранты переходили к “странным идеям” — “Вся власть — воображению!”, “Запрещено запрещать!”, Будущее станет таким, каким мы его сделаем сегодня!”, “Рабочие всех стран — наслаждайтесь!”. Эти анархические лозунги, вызывавшие такое раздражение как либеральных, так и коммунистических комментаторов, были вызовом современной индустриальной цивилизации, основанной на четком разделении труда, строгой регламентации и иерархичности, обусловленности и управляемости. Над демонстрациями и баррикадами реяли красные и черные знамена, портреты Ленина (шокирующий символ революции, качественных перемен), Че Гевары (секс-символ революционной самоотверженности), Бакунина (символ бунта) и Кропоткина (символ свободной и солидарной утопии). Символы перемен. Рабочие и студенты хором пели Интернационал (в первоначальной, не большевистской редакции).

Студенты заняли Сорбонну и близлежащий театр Одеон. Здесь они стали организовывать новую жизнь. Шло круглосуточное обсуждение политических и философских вопросов. В моде были неортодоксальные марксистские идеи, анархизм, философская непредопределенность. В университетах, а затем и на некоторых предприятиях возник виртуальный мир свободы, когда возможно все. “Критический университет” и другие сообщества вырабатывали смелые социальные проекты внедрения самоуправления во все сферы жизни.

Энергия социального действия ушла в это “четвертое измерение”, но вернулась на социальную поверхность самоуправленческими экспериментами. Студенты создали уникальный социальный механизм, при котором все текущие вопросы (снабжение, распределение помещений, медицинская помощь, отношения с прессой, с рабочими, сбор информации о жестокостях полиции) решали свободно сменяемые комитеты и общие ассамблеи. Работали детские ясли, столовая, спальни. Дежурные убирали помещения, служба охраны предотвращала физические столкновения между студентами.

Такой “древнегреческий полис” или огромный киббуц мог существовать только в условиях постоянной общественной активности большинства, только в условиях революции. Но он существовал, выломавшись из пространства и времени, и увлекая за собой всю Францию.

Первоначально профсоюзы и партии отнеслись к студенческим волнениям как к рядовому событию. Затем выступили против полицейских репрессий. Провели демонстрацию и однодневную забастовку. Затем рабочие приступили было к работе, но задумались — а чем мы хуже студентов. Рабочих тоже “достала” потогонная система, выматывающая изо дня в день. Если сначала “бунтующие студенты” встречали у ворот предприятий холодный прием (“с жиру бесятся”), то постепенно революционная агитация и общая остановка делали свое дело. Рабочие останавливали станки и занимали предприятия, кое-где заперев администрацию в кабинетах. Забастовку поддержала Французская демократическая конфедерация труда, в которой большим влиянием пользовалась неортодоксальная Объединенная социалистическая партия М.Рокара, выдвинувшая синдикалистский лозунг “профсоюзной власти”. Затем забастовку поддержали прокоммунистические профсоюзы из Всеобщей конфедерации труда. Дороги парализовали крестьяне, перекрывавшие путь своей техникой. Они тоже не хотели “жить по-старому”. К 20-21 мая бастовало более 10 миллионов человек. Франция остановилась.

Пала цензура. Бастовали даже стриптизерши, бурно обсуждая условия своего труда и политические вопросы. Повсеместно создавались комитеты действия — органы революционного самоуправления. В Нанте, а затем и ряде других городов, забастовочные комитеты стали брать на себя управленческие функции. Кое-где работа возобновилась, но не в пользу собственников предприятий, а в пользу коллективов, которые стали налаживать продуктообмен с крестьянами. Дороги на Швейцарию были запружены дорогими автомобилями. Одновременно более решительные правые стали создавать Комитеты гражданского действия (затем — Комитеты защиты республики) для сопротивления революции. Франция стремительно летела в неизвестность.

14 мая де Голль как ни в чем не бывало отправился с визитом в Румынию. На торжественном обеде он хотел угостить Чаушеску французскими деликатесами. Но их не подвезли — бастовали даже повара. Вернувшись домой в ночь на 19 мая, де Голль обнаружил другую страну. В Париже не было никакой власти. Президент приказал префекту полиции занять захваченные интеллигенцией здания, но тот объяснил, что полицейские грозят забастовкой, что попытка напасть на студентов вызовет кровавые столкновения, и будет еще хуже.

24 мая президент выступил с обращением к нации и объявил о референдуме по поводу форм “участия” трудящихся в управлении производством. Это была важная уступка, но французам было уже мало таких уступок. Самым популярным словом был “социализм”, под которым понимали некое устройство жизни, основанное на самоуправлении. При этом ни коммунисты, ни традиционные соцпартии не пользовались популярностью. Коммунисты вообще старались держаться в тени — хозяева в Кремле объяснили им, что никакой революционной ситуации нет, поскольку де Голль нужен СССР для поддержания европейского баланса. Социалисты боялись анархического социализма как огня и не шли дальше идеи нового правительства и выборов. В конце концов левые партии выдвинули идею “народной” левой коалиции, пытаясь воскресить призрак Нородного фронта. Но эта идея мало кого увлекала. 27 мая во время митинга на стадионе Шарлети коммунисты подверглись острой критике со стороны студенческих и рабочих активистов за оппортунизм и стремление к тоталитарному обществу. Уличные массы никем не управлялись.

25 мая силы порядка все же попытались взять инициативу в руки, но это действительно привело к кровавым столкновениям — 1500 человек было ранено, 800 арестовано, погибли один студент и один полицейский. Страна встала на край гражданской войны. В этих условиях представители профсоюзов и правительства встретились на улице Гренелль, чтобы договориться об условиях прекращения стачки. Профлидерам удалось добиться всего, за что они выступали раньше — повышения зарплат на 15%, 40-часового рабочего дня. Но в Гренелльском протоколе не было главного — ничего о социальных преобразованиях, о самоуправлении. И рабочие отказались поддержать такой компромисс. Забастовка продолжалась.

29 мая де Голль покинул страну и вылетел в германскую группу французских войск. В армии, дислоцированной во Франции было неспокойно, но солдаты генерала Массю еще не были “разложены” общей атмосферой революции. Два генерала поторговались. За безусловную поддержку Массю потребовал освобождения правых офицеров, боровшихся против де Голля в террористической организации ОАС. Президент согласился. Имея надежный резерв, он уверенно вернулся в Париж 30 мая. В столицу были введены войска. Президент заявил, что стране угрожает коммунистическая диктатура, отменил референдум и распустил парламент, назначив всеобщие выборы. Социальное недовольство было направлено в привычное избирательное русло. Расчет был правильным — избирательный бюллетень позволял мобилизовать силы консервативной Франции и расколоть левых. На улицы вышла объединенная демонстрация правых — их было не меньше, чем левых. Комитетам защиты республики раздавалось оружие. Страна снова встала на грань гражданской войны, но революционеры не собирались воевать. Парижанам хватило разума, чтобы не переходить от мига свободы к минуте насилия, которая могла повернуть историю страны к катастрофе. Революция заканчивалась.

Выборы привели к поражению левых. Бунтующий народ Франции не хотел голосовать за левые партии, которые показали свою неспособность понять требования студентов и бастующих рабочих. Несколько увеличилось количество голосов за маленьку партию объединенных социалистов, действовавшую весьма активно в мае, но мажоритарная система парадоксальным образом привела к потере ими депутатских мест. Зато сторонники “партии власти”, напуганные событиями, проголосовали сплоченно.

Революционная энергия постепенно выдыхалась. Забастовщики соглашались на материальные уступки и выходили из стачки. Студенты, обсудив все мировые проблемы, были вытеснены в июне из Сорбонны. В сентябре они вернулись к занятиям. Это было самое бескровное завершение баррикадных событий в истории страны. Через год де Голль провел все-таки свой референдум, потерпел поражение и отправился в отставку. Казалось бы, история окончилась ничем.

Но нет. Не только Франция и французы, но мир пережил в мае 1968 г. поворотный исторический опыт. Принципы современного мира были подвергнуты всеобщему сомнению, но это не привело к резне и катастрофе. Мироустройство, которое до тех пор воспринималось как меньшее из зол, лишилось своего главного аргумента — страха перед хаосом. Собственно, с этого начинается движение мира к постиндустриальному обществу, каким бы оно ни было.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

SovietHistory » Социализм » Красный май в Париже. Революция воображения