Демцентрализм или множество? К вопросу о современных формах организации рабочего класса

.

Отнюдь не претендуя на какое-то «новое слово» в теории, я хотел бы вновь обратиться к такой важной для любой марксистской политической организации теме, как организационный вопрос. Организационный вопрос не имеет, конечно, самостоятельного значения. Организация – это только инструмент, посредством которого борющийся пролетариат решает свои проблемы. Впрочем, это инструмент особого рода; пролетариат как субъект политического действия существует, только будучи организованным. Поэтому нет никакой внешней инстанции, которая могла бы судить пролетарскую политическую организацию, и решать, соответствует ли эта организация тем задачам, которые перед ней ставит настоящая политическая ситуация. Лишь ход исторических событий может, в последнем счете, привести к победе или же к поражению организации и, таким образом, произнести над ней свой приговор.

К сожалению, предоставлять проверку наших действий, в том числе наших организационных принципов, истории, значит отказаться от предвидения событий и руководства ими; выбрав этот путь, мы, скорее всего, обречем себя на поражение. Когда суд истории докажет нам, что мы действительно были неправы, менять что-либо будет уже поздно. Вот почему марксистская политическая организация настоятельно нуждается в самой широкой и последовательной самокритике. Стоит отметить, что различие между критикой и самокритикой носит принципиальный характер. В современном международном левом движении, в том числе в его троцкистской составляющей, критики очень много, а вот самокритики не хватает. Очень просто критиковать ошибки других – других партий, других интернационалов, других фракций. Очень просто сказать – они все оппортунисты, мы сейчас от них отделимся и создадим настоящий интернационал. Значительно сложнее критиковать товарищей, совершающих ошибки, понимая, что эти ошибки возникли не просто так, что причина их возникновения – проблемы, общие всему пролетарскому движению; нужно понять раз и навсегда, что ошибки, провалы, уклоны, расколы, в какой бы революционной марксистской партии, в каком бы Интернационале они не произошли, есть общая неудача всего движения, есть и наша неудача тоже. Только заняв такую позицию, мы сможем стать органом товарищеской, принципиальной, последовательной самокритики.

Организационный вопрос, в неразрывной связи с проблемами политической стратегии, был вновь остро поставлен перед всем рабочими, социалистическими партиями недавними событиями в Италии, о которых писал в своей крайне поучительной статье т.Марк Васильев. Речь идет о положении дел в итальянской Rifondazione Communista вообще, и во входящей в Rifondazione Sinistra Critica, в частности. Должен со всей определенностью указать, что совершенно согласен с той оценкой, которую т.Марк дает позиции руководства Rifondazione в целом и Sinistra Critica в частности. Разница между Проди и Берлускони не настолько велика, чтобы оправдать поддержку неолиберальной, антирабочей, империалистической политики первого. Проводить правую политику левыми руками, ради того, чтобы не дать ее проводить самим правым – трудно придумать политику, более бессмысленную и более беспринципную; можно подумать, что ее осуществляют специально для того, чтобы разрушить партию, деморализовать ее сторонников, дискредитировать социалистические идеи. Перед нами худший сорт оппортунизма, доходящего до прямого предательства. И предательство это совершено руководством одной из самых сильных и динамичных леворадикальных партий современной Западной Европы. Как объяснить такое обескураживающее развитие событий?

Т.Васильев объясняет его сложным сочетанием двух видов оппортунизма, имевших влияние в рядах Rifondazione. С одной стороны, руководство партии вышло, по большей части, из рядов старой сталинистской итальянской коммунистической партии. Партия эта, как известно, помимо болезней, общих всем сталинистским партиям, имела и свои индивидуальные особенности. Так, еще в 1970-е годы партия открыто поддерживала существовавшие правительства, возглавлявшиеся христианскими демократами, ради того, чтобы не допустить «дестабилизации» положения и усиления крайне правых.

Очевидно, что политика эпохи «исторического компромисса» все еще тяготеет над нынешним руководством Rifondazione; «традиции» бюрократического оппортунизма и парламентского кретинизма, заложенные в эпоху Берлингуэра (а фактически уже при Тольятти), не были изжиты путем честной и последовательной самокритики, путем широкой и принципиальной дискуссии.

С другой стороны, по мнению т.Васильева, негативную роль сыграла популярность в рядах Rifondazione идей видного автономистского теоретика А.Негри.

Если с традициями Берлингуэра все, в общем, понятно, то с «негризмом» дело обстоит значительно сложнее. На мой взгляд, в работах Тони Негри, появившихся в течение последнего десятилетия (прежде всего речь идет о двух крупных произведениях, написанных им вместе с Майклом Хардтом: «Империя» и «Множество. Война и демократия в эпоху империи» [1]) можно выделить два неравнозначных пласта:

1) Анализ современного этапа развития глобального капитализма. По мнению Негри и Хардта, глобальный капитализм перешел, к концу XX века, на качественно новый этап своего развития. На смену империализму пришла Империя. Иначе говоря, вместо системы сосуществования и борьбы нескольких империалистических сверхдержав пришла система единого, глобального суверенитета, глобального господства. Империя не похожа на прежние государственные образования, ее структуры носят надгосударственный, можно сказать – сверхгосударственный характер. Империя понимается Негри и Хардтом как сложное иерархически-сетевое объединение разнообразных надгосударственных структур, национально-государственных бюрократий и транснациональных корпораций. Негри и Хардт подчеркивают, что становление Империи не означает уничтожения или даже существенного ослабления власти «национальных государств». Они словно говорят многочисленным правым и левым критикам глобализации, ностальгирующим по национальному государству: успокойтесь, все обстоит гораздо хуже. Государства никуда не исчезают, но меняются их функции. Национальные государства теперь становятся аппаратами принуждения на службе уже не только и не столько у своей национальной буржуазии, чем они были всегда, но непосредственно на службе у глобального капитала. Это не означает, что между отдельными государствами не может быть конфликтов. Такие конфликты происходят, это нормальное явление; но они не исключают главного: сотрудничества всех этих государств, иерархически-сетевого объединения всех этих государств в деле обеспечения беспрепятственного функционирования мирового рынка, в деле глобального воспроизводства и накопления капитала. Из этой картины Негри и Хардт делают следующий вывод: ностальгировать по «социальному государству», пытаться его восстановить – бесполезно. Этот тезис, думается, не противоречит реальности. Пролетариату, чтобы его борьба была эффективной, придется осваивать новые, непосредственно интернациональные методы борьбы. Можно спорить о том, насколько далеко зашел процесс становления империи, имеем ли мы перед собой уже ставшую реальность или только тенденцию. Но вряд ли можно сомневаться в том, что логика развития мирового капитала ведет именно в этом направлении.

2) Представление Негри и Хардта о новом, идущем на смену пролетариату субъекте социального освобождения. Они утверждают, что центральное место в мировом разделении труда занял т.н. аматериальный труд т.е. производство знаний, идей, образов, а также труд направленный на создание и поддержание коммуникации (в социальном, а не в техническом смысле слова), на пробуждение эмоций и т.п. Сюда относятся: сфера обслуживания (во всем своем многообразии: финансовое консультирование, услуги адвоката, деятельность учителя, психоаналитика, но также и обычного продавца – все эти виды деятельности, по Негри и Хардту, объединяет то, что деятельность здесь, так или иначе, сводится к установлению и поддержанию личных контактов, коммуникации), научная и научно-аналитическая деятельность, сфера культуры и развлечений, деятельность СМИ, маркетинг, реклама и т.п. Промышленное производство тоже подстраивается под эту парадигму: оно делается «гибким», стремится к индивидуализации, поддержанию постоянной обратной связи с клиентом. Короче говоря, промышленные предприятия тоже становятся частью охватывающих весь мир сетей информационного обмена, общемировой коммуникационной структуры. Именно эта сеть, по Хардту и Негри, оказывается центральным элементом мирового производства, главной производительной силой наших дней.

Поскольку, так или иначе, в общении между людьми, в производстве тех или иных представлений и идей, в употреблении и совершенствовании языков общения участвуют все люди, то теперь именно эти все и образуют собой главный эксплуатируемый «класс» современного общества. Вот именно это Негри и Хардт и называют «множеством». Множество – это все человечество минус капиталисты. Капиталистам в этом раскладе достается роль паразитического нароста на теле человечества. В отличие от старых производительных сил индустриального общества, информационно-коммуникационная сеть может функционировать и без капитала. Для того, чтобы заработала фабрика, нужно было, чтобы какой-нибудь капиталист купил средства производства, нанял рабочих, собрал их в одном месте, и заставил рабочих работать. А для того, чтобы люди общались, вступали друг с другом в разнообразные отношения, обменивались идеями, совместно вырабатывали свой общий язык, капиталист не нужен. Люди это делали до капитализма, будут делать и после него. Капитал паразитирует на сетях, которые существуют и без него. Сеть – это уже готовая коммунистическая производственная структура, ей нужно только осознать себя таковой, и с господством капитала будет покончено; сеть сможет сразу стать не только экономической, но и культурной, и политической основой общества. Для того, чтобы понять, почему это так, нужно обратиться к еще одному очень важному для Негри и Хардта понятию. Аматериальный труд, по Негри и Хардту, является биополитическим производством. Что это значит? Поясним на примере СМИ. С одной стороны, средства массовой информации, в современном мире – это сфера приложения капитала. Огромные корпорации владеют СМИ, извлекая из их функционирования значительные прибыли. С этой точки зрения медийные предприятия не отличаются от любых других. Но, помимо этого, СМИ являются еще и средством формовки общественного воображения. И в этом своем качестве они есть колоссальной важности политический и культурный фактор. В той или иной степени, говорят Негри и Хардт, это относится ко всем сферам аматериального труда. С одной стороны, он есть средство создания общественного богатства, с другой, устанавливая отношения и порождая эмоции, он обеспечивает воспроизводство полей (если воспользоваться здесь терминологией П.Бурдье) политики и культуры. Аматериальный труд есть такой труд, который непосредственно производит и воспроизводит общество во всех его аспектах: экономическом, политическом, культурном. Таким образом, биополитическим производством здесь называется деятельность, воспроизводящая общество во всех его аспектах.

Теперь понятно, почему Негри и Хардт, во «Множестве», с таким энтузиазмом описывают сетевые структуры альтерглобалистского движения. Основная слабость этого движения, о которой уже давно, самое позднее, со времен Генуи, говорят очень многие критики – это неспособность выработать ясную политическую стратегию и идти вперед. Но если следовать логике Хардта и Негри, здесь нет никакой слабости, никакого недостатка. Борьбу с глобальным капиталом они описывают, как «исход», «бегство», «отказ», «уклонение». Объединенное в сети множество уже является коммунистическим обществом. Достаточно ему «отказаться» от повиновения капиталу, «уйти» из под его власти, и революция совершится. А раз так, от сетей альтерглобалистов и не требуется вырабатывать какую-то особую стратегию по уничтожению власти глобального капитала. Нужно только разрастаться, вовлекать все большее число сообществ и групп, строить свои собственные, сетевые, институты, и тогда, в известный момент, для капитализма просто не останется места. Конечно, капитал попытается насилием предотвратить такой неприятный для себя исход; но всеобщая «биополитическая забастовка» позволит довольно быстро сорвать коварные замыслы капиталистов. Кстати сказать, теперь мы можем более конкретно определить, с политической точки зрения, учение Негри и Хардта. Это не просто постиндустриальный социализм, а постиндустриальный анархо-синдикализм.

Итак, мы имеем перед собой два тезиса: А) основной производительной силой современного общества является глобальная информационно-коммуникативная сеть Б) эта сеть способна и на экономическом, и на политическом уровне функционировать, как качественно новый субъект, как множество, которое уничтожит капитализм и явит миру коммунизм. Относительно первого тезиса можно, опять же, спорить, но, думаю, что основная проблема здесь в том, что Негри и Хардт принимают тенденцию за уже ставшее состояние. Если добавить, что тенденция эта, к тому же, в условиях капиталистического общества, живущего в соответствии с законом неравномерного и комбинированного развития, накапливающего на одном полюсе прогресс, богатство, мобильность, а на другом – отсталость, нищету и исключение, неизбежно наталкивается на другие, прямо противоположные тенденции, то с вопросом о современных производительных силах, в рамках данной статьи, я думаю, можно покончить.

Что касается непосредственно интересующего нас вопроса о «множестве», то здесь можно показать фундаментальную ошибочность возлагаемых на него надежд, как в экономической, так и в политической сфере.

Начнем с экономики.

Многие энтузиасты сетевого общества упускают из виду важнейшее отличие, которое существует между двумя видами сетей. Один вид сети – это множество ячеек, автономных в своем функционировании, поддерживающих друг с другом горизонтальные связи, но объединенных общностью цели и единой стратегией ее достижения. Будем называть такую сеть «сетью для себя», или «организованной сетью». Другой вид – то, что можно назвать «сетью в себе». Хорошим примером подобного рода сети является глобальное информационное поле, взятое как в целом, так и в любом его аспекте (музыка, мода, политика и т.п.). Это поле, казалось бы, производится коллективно, при участии многочисленных ньюсмейкеров, журналистов, которые рассказывают аудитории о ньюсмейкерах, и самой аудитории, которая новости воспринимает, ими обменивается, переделывает их на свой лад, порождая многочисленные сплетни и слухи, и т.д. Продукт всей этой коллективной деятельности тоже коллективен. Мировое общественное мнение – это не предмет, который может принадлежать кому-то одному; оно находится в головах миллиардов, и в этом смысле принадлежит всем. Но, тем не менее, легко понять, что подобная сеть на деле представляет собой модификацию капиталистического рынка. Способность информации к почти неограниченному распространению лишь обостряет конкуренцию на этом рынке. Чем менее дефицитной, для потребителя, является информация, тем более дефицитной для производителя становится известность. Капиталист может присваивать коллективно производимую здесь стоимость именно потому, что монополизирует известность, монополизирует наиболее известные потребителям каналы распространения информации. Он при этом пользуется тем, что в постиндустриальном обществе сохраняется основная предпосылка существования капитализма: стихийно складывающееся общественное разделение труда, и, следовательно, столь же стихийно воспроизводящийся разрыв между производителями и потребителями.

Итак, человечество едино в деле производства аматериальных ценностей, и в этом смысле оно образует сеть. Но это «сеть в себе», стихийно образовавшаяся сеть, которая субъектом (ни революционным, ни каким бы то ни было еще) не является. Стихийность формирования этой сети приводит к тому, что в ней вполне закономерно заводятся и начинают выполнять посреднические функции капиталисты. Посредник же, как это бывает в такой ситуации всегда, быстро начинает манипулировать сетью и становится ее хозяином.

Принципы функционирования сети, верные в экономической сфере, верны и применительно к политической. Как мы только что выяснили, для того, чтобы определенная сеть могла стать субъектом освобождения, необходимо, чтобы она, по крайней мере потенциально, могла достичь сознательного единства, единства воли и действия.

Способно ли на это негристское множество? Думается, что не способно. Единственное, что объединяет всех людей, входящих в множество – это то, что они участвуют в сетях коммуникации и информационного обмена, в производстве информации и отношений. Но можно ли сказать, что этого чисто формального общего признака достаточно для того, чтобы обеспечить единство воли и действия всех этих людей? Очевидно, что нет. В так понимаемое множество входят вообще все люди, в том числе и капиталисты (не в качестве владельцев капитала, а в качестве «просто людей»). Проблема в том, что в современном капиталистическом обществе, где аматериальные блага, в значительной степени, как и всегда в истории человечества, производятся коллективно, свободный доступ даже к этим благам очень ограничен. Даже за информацию приходится, сплошь и рядом, платить. И уж конечно только на капиталистическом рынке, только в качестве товаров можно приобрести материальные блага. Поэтому, вне зависимости от потенциального единства всех людей в рамках «множества», на деле положение людей и их интересы по-прежнему определяются тем, какое место они занимают в системе капиталистического разделения труда, каким именно образом они получают свои доходы. И здесь проходит глубочайшая разделительная черта, можно сказать – пропасть, между наемным работником и капиталистом, даже если оба они участвуют, допустим, в пацифистском движении. Когда дойдет до серьезного дела, они будут по разные стороны баррикад. Ядром альтерглобалистского движения, которое сможет действительно стать субъектом социального освобождения, является только пролетариат.

Другое дело, что современному пролетариату самому присуща некая «множественность». Капитал, развиваясь, вовлек в сферу наемного труда миллиарды людей. Фактически пролетаризованными оказались огромные массы крестьянства, так же как и массовая интеллигенция. Еще сохраняющиеся (или даже возникающие, в самых разных сферах экономики) «независимые производители» чаще всего оказываются, на деле, в положении работников рассеянной мануфактуры. Социальное положение, условия работы, организационно-технические характеристики их труда, способы реального подчинения их труда капиталу, непосредственные интересы – все это различно у разных слоев пролетариата. Быть может, сейчас стоило бы даже говорить, с некоторой долей условности, не о пролетариате, а о «пролетариатах», во множественном числе. Но, несмотря на все различия между ними, в борьбе Труда и Капитала все эти слои находятся, в конечном счете, по одну сторону баррикад.

В критике любых оппортунистических извращений необходимо исходить из следующего: нынешняя теоретическая растерянность, все еще характерная для левого, антикапиталистического движения, является отражением раздробленности мирового пролетариата. Здесь необходимо дать следующее пояснение: мировой пролетариат всегда был раздроблен и ранее. Что общего было у английских или русских рабочих начала XX века с «родными и незнаемыми китайскими кули», воспетыми Маяковским? У наиболее сознательных – абстрактно-теоретическое понимание того, что эти кули, вообще говоря, тоже рабочие. Максимум, до чего доходил интернационализм в ту эпоху – это проведение акций солидарности с угнетенными рабочими другой страны. Но эти акции все еще могли оставаться абстрактно-политическими. Они не были, в большинстве случаев, напрямую связаны с жизненной ситуацией и повседневной борьбой рабочих. Пролетариат каждой страны боролся за свои интересы на национальной арене, и до тех пор, пока национальное государство оставалось главным центром силы, это имело смысл. Социальную и географическую раздробленность пролетариата можно было спокойно игнорировать. Но вот развитие мирового рынка привело к тому, что главные социально-экономические решения стали приниматься уже на над- и межгосударственном уровне, и существовавшая задолго до того раздробленность пролетариата вышла на первый план, стала огромной проблемой. Итак, социальная разношерстность пролетариата в течение XX века выросла; существовавшая и ранее географическая раздробленность стала непосредственно ощущаться, так как возникла необходимость в единой стратегии мирового пролетариата. Добавим еще и то, что глобализация принесла и чисто политическую сложность, которая мешает выработке стратегии. Раньше, в эпоху национальных государств, было ясно, что каждый национальный пролетариат в первую очередь борется со своей национальной буржуазией, политическим комитетом которой является национальное государство; с ней же, в случае необходимости, пролетариат договаривается о компромиссе. Были выработаны более или менее успешные формы такой борьбы. Теперь же, на мировой арене, не вполне ясно, где, как, и с кем конкретно бороться. Где находится тот Зимний Дворец, который необходимо взять мировому пролетариату?

Никакая политическая организация, будь она хоть трижды революционной, не может перепрыгнуть через это положение нынешнего мирового пролетариата. Поэтому наивно было бы думать, что сегодня удастся создать мировую революционную демцентралистскую партию, которая завтра возглавит мировую революцию.

Но, с другой стороны, именно потому, что существующая ситуация отличается крайней неясностью, революционные марксистские партии должны последовательно бороться с оппортунизмом всех видов за прояснение классового сознания наемных работников. Для того, чтобы рост численности пролетариата привел к пропорциональному росту его мощи, необходимо, чтобы различные пролетарские слои осознали себя, экономически и политически, частью единого целого. А для того, чтобы они себя осознали, как класс, нужна соответствующая работа политических активистов. В этом смысле негристская концепция «множества» выполняет крайне негативную роль. Вместо внесения пролетарского сознания в массы она растворяет пролетариат в надклассовых движениях. Вместо работы над конструированием пролетарского единства она порождает настроения самоуспокоенности. Организации революционных марксистов должны исходить из того, что в современном мире пролетариат, в силу совершенно объективных обстоятельств, раздроблен, не осознает своего единства, и, поэтому, несмотря на свою потенциально огромную мощь, растворяется в надклассовых движениях. Но нужно понимать, что это положение вещей препятствует всякой серьезной борьбе за социальное освобождение; что оно несовместимо с дальнейшим развитием движения; что долг всякого марксиста –способствовать скорейшему изживанию теоретических иллюзий, порожденных нынешней ситуацией. Необходимо критиковать существующее «множество» с позиций становящегося мирового пролетариата. Необходимо искать, посредством открытой, недогматической, но принципиальной дискуссии ту новую с